От края до края

      Как-то Рутгер сдуру задал вопрос Видалю: "Кто такой мастер?" Этот же вопрос он задавал когда-то и Кукунтаю, и мастеру Хо, собирал ответы, словно засушивал цветы между страниц книги. Видаль поднял голову от еще не разжегшейся печи, задумался на минуту, поглаживая птицу на плече, а после уверенно сказал: - Мастер - это даже не призвание... Это что-то от края до края. Это..., - Видаль на минуту задумался, а потом вдруг выпрямился резко, взмахнул рукой, так что птица недовольно взлетела с его плеча, и вдохновенно проговорил:

- Менять вот так же состоянье духа, Как пенни выменял бы я на шиллинг, И юной девушки услышать пенье Вне моего пути, но вслед за тем, Как у меня дорогу разузнала.

И это все, что нужно знать о мастерах, а теперь принеси бумагу, она где-то там за дровами, я точно оставлял. - И Видаль снова склонился над сложенным из веток шалашиком, усердно пытаясь его разжечь.

***

      Многие мастера в Семиозёрьи загостились - да и верно, столько еды наготовленной было, столько разговоров недосказанных, что и задержаться не грех. Первым Хэмиш спохватился - кто же без него путь к мосту верный укажет, кто же без него высматривать место будет? Не утвердилось оно, а теперь и бог знает чем стало - придет, а там роща дубовая, или того хуже - нет ничего. Подхватил Мэри свою легко на руки, словно пушинкой была, той только рассмеяться осталось, с мастерами раскланялся да так с ней на руках и зашагал по тропинке. А за ним вдруг все как-то засобирались, словно ото сна проснулись. Победа победой, но места сами себя не сотворят, не построят, у каждого свое дело и забота нашлась.       Рутгер же остался с оправившейся и занявшейся хозяйством Сурьей и Видалем: вроде и не ученик, и не член семьи, но идти некуда, а что делать - неясно. Когда тюлень Кукунтай вместе с мастерами Хо и Ао уходил, попрощавшись как должно с хозяевами (строго наказывали посетить и Белый берег, и Облачную долину - новые заводи мастера Хо), Рутгер не знал куда деть глаза и не придумал ничего лучше, чем смотреть вслед, с надеждой и ожиданием. Смотрел до тех пор, пока не скрылись вдалеке: два старика, один высокий как бамбуковая трость, другой круглый, словно рисовый шарик, о чем-то живо переговаривающиеся, а вместе с ними и задумчивая темноволосая фигурка. Наконец, все трое исчезли за горизонтом, а Рутгер закусил губу от досады: на что надеялся! Конечно, глупо было ждать, что мастер обернется на пороге да с собой позовет. Да и какой теперь Рутгер ей ученик? То есть "ему", конечно, поправился Рутгер. Глупо было ждать, но ждал до последнего мгновения.        Когда последний гость покинул дом, будни начали плести свою сеть - Сурья готовила, пела и растила цветы, угощала Рутгера вкуснейшим шоколадом, Видаль уходил на несколько дней - смотреть и менять, а Рутгер... Рутгер старался не мешаться под ногами и ничем не обременять радушных хозяев. Иногда ходил с Видалем, но чаще оставался в Семиозерье. И вдруг одним утром проснулся с таким четким пониманием того, что нужно сделать, что чуть не задохнулся от прилива собственных сил и внезапного могущества. Прощался в спешке, на вопрос Видаля, мол куда это тебя понесло, ответил туманно, что-то про "дело" и "место". Видаль вгляделся внимательно и понял, что чему точно не место сейчас так это расспросам, и махнул рукой, собрал сумку с провизией поувесистей, спросил не проводить ли и обнял на прощание с наказом не пропадать уж совсем за этими своими делами. А Рутгер бежал по дороге и казалось ему, что он видит все вокруг впервые - так оно было прекрасно.

***

      В ярангу проникал серый свет занимавшегося утра. Пока место не утвердится, солнце не уйдет надолго, а каждый день по длине на другой будет похож, а потом... Тюлень Кукунтай припоминал длинные, казавшиеся бесконечными ночи и не менее длинные дни родного берега: как давно это было! И имя другое, полузабытое, приходящее разве что во снах. Кукунтаю не одиноко на Белом берегу, он привык быть один: медленно растут скалы из-подо льдов, ещё медленней на них появляется мох да земляника, да черника, да вереска цвет, да сосны - долгая работа для мастера. Не одиноко Тюленю, да только нет-нет, а вспомнится как среди ночи будил его малой своими вопросами, как встречал после долгого дня. А и то малой - теперь уже и не назовешь так. Рутгер. Не одиноко Кукунтаю, но и горечи не отнять при виде пустого жилища. Да что уж тут сделаешь - такова судьба, а с ней Кукунтай сговорился давно уже, так что и сейчас полно горевать, да и Рутгер этот... Куда ему среди льдов, городскому мальчишке.       Кукунтай открывает глаза, вдыхает холодный морозный воздух и встает с шкур. Ещё рано, но его разбудил шум, доносившийся снаружи, а может и вовсе отовсюду. Все в яранге казалось отсыревшим, словно дождевой Ао навестил наконец Белый берег. Мастер испугался даже - рано ещё, не готово место к дождям и снегам, но звук снаружи точно не был перезвоном капель или шорохом снега, уж это Кукунтай сразу понял, выбегая наружу. Этот звук мог быть только звуком... - Моря? - Кукунтай пригляделся внимательнее, подойдя на самый край уступа, за которым простиралась черная бездна не созданного. То есть раньше простиралась, потому что теперь там колыхалось, дышало и серебрилось море, ещё не совсем четкое, ещё дрожащее, но настойчиво переливающееся через зубы льдов и скал, плещущееся и оставляющее в выбоинах и трещинах, на поверхностях камней маленькие соленые лужицы. Камни под ногами были все мокрые - словно внезапно появившееся море плеснули щедро сверху, с небес, половину расплескав по дороге. Кукунтай без слов осматривал нежданное чудо, не зная радоваться или горевать от глади воды простиравшейся до горизонта, до самого горизонта! И во все стороны. Там, где ещё вчера совершенно точно не было ничего вообще. Вдруг южнее мелькнуло что-то, продолжавшее медленно приближаться и оказавшееся чем-то вроде лодки. Кукунтай осторожно, чтобы не соскользнуть в прибывшую воду по гладким мокрым камням, направился к соседней скале - рассмотреть получше, да вдруг сам не понял как побежал, пристально всматриваясь в водную гладь. Лодка со скалы была видна как на ладошке, огромной морской ладошке, хрупкая, маленькая, а над лодкой вдруг блеснули на встающем солнце рыжие вихры. Кукунтай аж разозлился, выругался в сердцах - далеко ещё лодка да только один человек есть так отчаянно рыжий и выпрямившийся сейчас на маленькой лодочке, качающейся на волнах. Ещё ближе подошла лодка и вдруг застыла - затих ветер, надувавший маленький парус, несший её как скорлупку. Злится Кукунтай, но не может глаз отвести от еле колышущейся успокоившейся глади, от маленькой лодочки застывшей между берегом и бесконечной водой. Тишина и безветрие, на которые косится золотистым глазом солнце. Кукунтай начинает беспокоиться на берегу, смотря, как стоит на месте лодка, словно вросшая, припаянная к зеркалу воды: - Вот же ж божий приемыш! Эй, парень, подгребай уже! - но на лодке лишь суетится маленькая фигурка, открывается и закрывается парус, но без ветра нет от него толка - лишь обвисшая тряпка.       Рутгер в замешательстве смотрел на недостижимый берег. Несколько дней ветер честно служил ему, неся в нужном направлении, прочь от Суматохи, где люди раскрыв рты смотрели на новое диво, в сторону Белого берега по свежим только появившимся волнам. Он плыл и высматривал новое, народившееся море, лелеял его вместе с надеждами, как возлюбленное дитя, и волна сменяла волну, и не сбился с пути, не заплутал. А теперь вот он берег - рукой подать, одним порывом ветра донести, но ветра нет, ушел, предал. Рутгер всматривается в воздух, но как ветер высмотришь? Тогда он переводит взгляд на воду - ему всего ведь одна волна нужна, она и на берег вынесет. - Волна, чтобы до берега доплыть, всего лишь, - шепчет Рутгер пересохшими губами, на которых осела белым налетом соль. Всего лишь, а сам боится - а если навек остаться вот так, посередке. А из лодки выпрыгнуть в воду - страшно - не высмотрено море, не привыкло к себе, ещё недавно пустотой было, а как исчезнет или на дно утянет? Да и есть ли там это самое дно? Рутгер облизывает губы и не отводит глаз от воды: волна, всего лишь волна, и будет на берегу. И начинает расти водяной холмик, все выше и выше, и не отвести Рутгеру от него глаз, а волна из маленького холмика уже выросла над лодкой, плещется белыми барашками, нависает и продолжает расти, вот-вот опустится и лодку перевернет, а после пронесется дальше, слизывая с скал только взошедшие травы.       Кукунтай пристально смотрит на маленькую лодку - не оставить ведь так, не бросить здесь - и чует неладное ещё раньше, чем видит волну, вот она растет все выше и выше. Попробовал крикнуть, да толку тут от крика, вздохнул, да поздно уж раздумывать, и бросился в ещё нечеткую, неясную, слегка рябящую зыбь. Водное зеркало вздрогнуло, разлетелось сотнями сотен брызг, и вот уже на серых волнах, легко и свободно, скользит маленький тюлень. На мгновение это было и страшно, и завораживающе, потому что под водой все ещё была пустота, Кукунтай чувствовал её, но вспомнив про волну перестал думать о затягивающем и черном и устремился навстречу маленькой лодке, которая поднималась на волне все выше, накреняясь.       Рутгер не мог пошевелиться и не мог отвести взгляд, и чем больше он старался не думать о волне, тем четче она представлялась ему, тем больше он разглядывал её, делая реальной, и тем сложнее было отгонять мысли о том, как она, волна, разметывает на мелкие щепки его, Рутгера, маленькую лодку. Он задержал дыхание, волна чуть сдвинулась с места, брызги полетели ему в лицо. И тут откуда-то из-за спины раздался до боли в висках знакомый голос, успокаивающий: - Посмотри, нет ведь ничего, нечего бояться. Закрой глаза, зажмурься, я расскажу, что вокруг, поверь. Рутгер вздрогнул, выдохнул и крепко зажмурился, сам-весь сжался в комок, но волна словно просвечивала сквозь веки, целая водяная гора, дрожит, плещется и начинает падать, неотвратимо, как предсказанная гадалкой судьба. На плечи легли чьи-то руки, голос тюленя Кукунтая продолжил: - Тише. Я рядом. Я всегда рядом, поверь, просто поверь мне, давай я буду твоими глазами, - и вдруг поверил, выдохнул, глаз не открывая, а голос Тюленя продолжал, медленно и спокойно, описывая все окрест: - Видишь, скалы, гладкие, ровные. На них ещё не растаял снег. Их обхватывают льды. Рядом с ними плещется море. Ровная гладь. Поверь, ровная, как зеркало, можно даже отражение увидеть, ещё не совсем четкая, но ровная, а по середине лодка, чуть качается. Чувствуешь, и правда чуть качается, - Рутгер слышал и представлял - скалы, которые видел с лодки, небо, на котором ни облачка, ровную гладь воды, отражавшую небо, слегка покачивающийся нос лодки. Зажмурился ещё крепче, да, качается нос лодки слегка, ни ветра, ни волны вокруг. Он не знал сколько так простоял, не помнил, когда с плеч исчезли руки, но боялся открыть глаза - вдруг откроет, и все закончится - среди обезумевших волн, круговорота воды и пены.

***

- Эй, парень, ты бы глаза открыл что ли,- слышится насмешливый, но какой-то смущенный голос по ту сторону век, и Рутгер решается, медленно поднимает их. Лодка слегка покачивается на волнах, тыкаясь слепым носом в каменистый берег, Кукунтай сидит на корме и пускает блинчики по водной глади, судя по тому, сколько голышей в его ладони, делает он это уже давно, смотрит на Рутгера, убеждается, что тот уже очнулся, спрыгивает в воду и выходит на берег. Рутгер бредет следом, потупив взгляд, поднимает голову и натыкается на сердитое лицо мастера, совсем рядом: - Ты, что же, Рутгер, решил тут мне все место волнами разметать?! Не для того я его ращу, каждую травинку высматриваю, да кто тебе вообще позволил? - Рутгер выдыхает, но отступать некуда - сзади плещется недавно родившееся море с потрепанной маленькой жалкой лодочкой, и надо встретить взгляд мастера и отвечать, и поднимает взгляд и слова вырываются сами по себе: - Не серчай, коханная, посмотри, вот же оно, море, настоящее, посмотри какое оно будет, с течениями, и кораблями, и музыкой на них - Лукас напишет музыку, особенную. Вот каким оно будет! С впадинами и глубинами, холодное, беспокойное, Ганна придет, так появятся и киты, и медузы, и белуги, и белухи, чайки и крачки, будет море с попутным ветром и зарослями водорослей, в нем найдется место и Морскому царю, и жемчужным ракушкам, и подводным скалам, и... тюленям! Вот оно какое мое море! От края до края. Вот каким будет!.. - раскраснелись щеки, и смотрит Рутгер сияющими глазами, в которых плещется недосказанное: "для тебя". И вдруг смущается, поняв, что лишнее сказал, и взгляд снова к камням под ногами опускает, руки за спину прячет, говорит тише: - Не серчай, мастер Кукунтай, позволь остаться на твоем берегу, да прости, что не спросивши место начал. Как мастер мастеру, - поднял взгляд, да продолжил ещё тише: - Я не стесню ничем, поставлю жилище какое по ту сторону скалы, ты и не заметишь, позволь высмотреть... море.       А Кукунтай и рад бы ещё злиться, да не может отвести взгляд от моря, и от Рутгера, а у того зуб на зуб не попадает - видно не только о веслах не подумал, но и о одежде теплой, даром, что столько времени на Белом берегу с тюленем прожил. Вздохнул Кукунтай, да что с ним поделать, а улыбка в уголках губ затаилась, накинул кухлянку свою на Рутгера: - Пойдем уж, мастер, чай пить, хватит пока твоему морю твоей заботы. И нам его воды.

***

День закатился так быстро, что только оглянуться успей, а ночь накрыла своим пологом и море, и скалы, и небольшую ярангу, где ещё пахло жжеными можжевеловыми ветками и немного - теплыми, хранящими это тепло для двух людей внутри, шкурами. Кукунтай никак не мог заснуть, с другого конца яранги слышалось, как с одно боку на другой поворачиваются на промасленных шкурах, и в итоге не вытерпел, позвал: - Рутгер... - тот сразу откликнулся, словно только и ждал, затаившись, в темноте, когда его окликнут, Кукунтай вздохнул и зажег ветки на костровище, язычки пламени озарили бледное лицо Рутгера, шкуры, утварь, наверняка самого Кукунтая, отбрасывая на все трепещущие блики: - Тоже не спится? А ведь знаешь, мастер Хо как-то говорил, что учитель и ученик связаны между собой в девяти рождениях, - проговорил Кукунтай, но замолчал и дальше не продолжил, только через несколько минут хмыкнул: - Только какой из меня учитель, а из тебя ученик, однако. Но Рутгеру уже этого было достаточно для того, чтобы решиться заговорить и спросить, то что на языке давно вертелось. То есть вертелось-то многое, но именно это надо было спросить сразу же, едва на берег ступил: - Какое оно было? Кукунтай даже вопрос не сразу понял: - Что "какое"? - Море. Кукунтай задумался, вспоминая разлетевшиеся брызги, и то, как перехватило дыхание от ледяной воды, и то как снизу тянула пустота, и как увидев хрупкую лодку на волне и ещё более хрупкую, такую... родную рыжеволосую фигурку до этого не стало дела, и то, каким присмиревшим и виноватым казалось оно, когда вынесло шлюпку. И то, каким величественным и огромным вдруг стало, когда Рутгер влюбленно и восторженно говорил о нем: - Оно было мокрым и соленым. - ещё подумав, добавил: -И холодным. И бездонным. И от края до края с течениями и кораблями, морскими скалами, белугами и белухами, - в неровном свете пляшущего огня на лице Кукунтая стала видна улыбка, теплая, теплее, чем солнце в этих краях: - И теперь тебе придется его все мне показать, - деланно строго добавил он: - А то нарассказывают некоторые небылиц, а как до дела дойдет... Зажженные ветки не могли долго поддерживать яркое пламя и медленно догорали, но даже их света хватало, чтобы осветить счастливое лицо Рутгера, который на мгновение показался Кукунтаю совсем мальчишкой, таким, каким он привел его на Туманную косу. Но столько всего прошло с того момента. Рутгер, продолжавший улыбаться, вдруг сказал: - А ведь сначала я маленький залив собирался сделать. Ну где-то в милю шириной. Подумал, ты бы мной гордилась ,- осторожно посмотрел на Кукунтая - не рассердится ли мастер за случайную оговорку, но тот сделал вид, что не заметил, а может и не расслышал за их смехом. Маленький заливчик. Конечно. От края до края. С соленой водой.       Тихо и темно в яранге, но Рутгер никак не может заснуть, и тихо повторяет одними губами, словно заклинание какое: "я всегда рядом", и от этих слов теплее, чем от всех сожженных можжевеловых веток. По другую сторону темноты море с тихим шорохом скользит по камням.