Колыбельная для сестры

Когда она спит – пожалуй, это единственный случай, когда мне не хочется ее убить. В такие моменты мое привычное раздражение странным образом развеивается, а все остальные эмоции оказываются столь неуловимыми, что я почти сразу бросаю все попытки их обуздать. А еще я чувствую себя особенно жалкой и беспомощной, но и бороться с этим становится совершенно бесполезно. Остается только затаить дыхание, прикрыть глаза и замереть, дожидаясь того момента, когда я снова смогу стать той, кем я являюсь. Иногда это ожидание длится часами – долгими и бесконечными, но чаще всего они кажутся мимолетными минутами, после которых приходишь в себя, словно бы вырываясь из какого-то глубокого сна, и долгое время пытаешься осознать окружающую действительность. Именно тогда ей и удается подобраться слишком близко. Она знает, как я раздражаюсь от этого, знает, как ненавижу эту глупую слабость, но каждый раз, когда я окончательно становлюсь самой собой, оказывается слишком поздно – я тону в ней. Она этого не замечает, а я рада – иначе бы приходилось бежать от нее, поджав хвост, а ведь это не по мне, ведь я совершенно не такая. Не знаю, сколько времени проходит сейчас – полчаса, час, три. Стрелки на старых часах уже много лет как застыли на цифре двенадцать, а за окном все та же привычная серость, все тот же неизменный снегопад. Снежные хлопья застилают собой всю округу, под ними сгибаются старые деревья в саду; снег залипает за оконную раму, толстым слоем покрывает карниз, и что-то мне подсказывает, что такая погода будет продолжаться еще очень долго. Сколько я помню это место, здесь всегда были сильные снегопады, всю округу заметало настолько, что невозможно было пройти дальше калитки. Виднеющиеся из окна горы заволакивало густой дымкой, тучи нависали слишком низко, и казалось, что весь мир сужается до размеров этого двухэтажного дома в окружении старого сада. Я так долго смотрю на снег, что перед глазами все начинает смазываться, превращается в единую мутную пелену, и я чуть прикрываю веки. Сижу так некоторое время, пока не слышится легкий вздох, шорох – вздрагиваю, выпрямляю спину, но когда перевожу на нее взгляд, вижу, что она не проснулась, только переместила голову. Всего несколько секунд смотрю на светлые волосы, разметанные по подушке, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, на знакомые до омерзения черты, и резко отворачиваюсь. Слишком яркий образ, слишком настоящая она, слишком нелепая я. Это раздражает, но вылить это ощущение наружу не получается – некуда, или силенок слишком мало. Андромеда всегда умеет поставить в неловкое положение, а иногда мне кажется, что только к этому она и стремится. Даже если вот так вот мирно спит. Я поспешно поднимаюсь на ноги, накидываю мантию и, не оборачиваясь, направляюсь к выходу из комнаты, плотно закрывая за собой дверь. А после брожу по темному дому подобно призраку, собираю из углов воспоминания, которые тут же обволакивают меня неудержимой дрожью. Вот старый большой камин в гостиной, полку над которым мы вместе украшали к рождеству остролистом, а возле этого окна я читала, ловя последний лучики дневного света, пока моя заботливая сестра едва ли не силой меня утаскивала в глубину дома. Раньше здесь пахло поленьями, имбирем и елью, сейчас в воздухе стоит затхлый запах пыли и сырости, камин чернеет пустотой, а мебель затянута бесцветными чехлами. Сколько прошло лет? Я не считаю – кажется, миновали десятилетия. Спешу покинуть комнату: мне становится не по себе, а память подбрасывает слишком яркие, почти осязаемые картины. Это неправильно, так не должно быть. Фыркаю, усмехаюсь – конечно, не должно. А должно ли быть так, что моя предательница-сестра спит на втором этаже, а я не в силах причинить ей вреда? Пожалуй, нет. Сейчас я вообще не в состоянии совершить большую часть того, что должна – это злит, бесит, но и я ничего не могу с этим поделать. До меня долетают отголоски ее снов. Стоит мне только закрыть глаза, как в сознании тут же рисуются светящиеся образы. Они кружатся в причудливом танце, где-то на затворках сознания звенят колокольчики, белые крылья подхватывают невесомое тело, и уносят куда-то очень далеко. Это хорошие, спокойные сны, из которых мне не хочется выходить, и я знаю, что впервые за очень долгое время ее сновидения столь легки и спокойны. Из-за этого внутри меня образуется спокойствие, разливается непривычное тепло, и я на несколько мгновений замираю, позабыв, когда в последний раз испытывала нечто подобное. Обычно ей снятся кошмары, долгие, тяжелые, они затягивают в себя и никак не желают отпускать, как бы она не силилась проснуться. Они тянут ее ко дну, а она, что есть силы, хватается за нити реальности, но выбраться из сновидений ей удается далеко не всегда. Я чувствую все это, очень слабо, где-то в глубине сознания – когда мне удается себя контролировать, но бывает, что я просыпаюсь среди ночи, окутанная ледяным страхом. Ее страхом. Тогда мне удается вытолкнуть ее из кошмара, а после усердно делать вид, что ничего не происходило. Я надеваю теплые сапоги, накидываю на плечи подбитый мехом плащ и выхожу из темной прихожей на заснеженное крыльцо. Над Ирландией идет снег, и иногда мне кажется, что над ней всегда стоит именно такая погода: низкое небо, серый день и непрекращающийся снегопад. Все детство отец привозил нас сюда только зимой, на каникулы – почти каждое Рождество мы проводили в этом месте, совершенно не заботясь о том, что это миром забытая глушь, где нет ничего, кроме крохотного двухэтажного дома, обступающих его гор и постоянного снегопада. Сейчас ничего не изменилось, и если закрыть глаза, то можно подумать, что меня окружает призрачный мир далекого прошлого, мерцающий волшебными огоньками и заполоняющий округу снежной волной. Можно подумать, что детство продолжается, и я никогда его не забывала. Впрочем, когда она рядом, так все и происходит. Бесцельно ступаю по нетронутому снегу, на нем остается ровная цепочка следов, оборачиваюсь лишь раз, окидываю дом взглядом – его почти не видно за снежными хлопьями. Пальцы уже начинают замерзать – ими сложно пошевелить, и я поспешно прячу руки в карманы. В правом привычно нащупываю волшебную палочку, обхватываю древко пальцами, и от этого жеста по телу разносится тепло, становится как-то спокойнее. Незамысловатое, но уже давно ставшее привычным движение, которое придает мне сил. Для чего они сейчас – не пойму, да и это не важно. Как я вижу, все, что происходит в этом месте, не должно иметь никакого значения, ведь оно здесь и останется. Дохожу до калитки – тут сугробы выше, и в скором времени мне придется повернуть назад, так как пройти дальше будет невозможно. Когда-то у меня непременно промелькнула бы мысль о том, что следует как можно скорее аппарировать отсюда и бежать, не оглядываясь, снова стать той Беллатрикс Лестрейндж, которой я и должна быть. Сейчас я думаю об этом со скептической усмешкой – никуда я не убегу. Не получится. От этого не убежишь. Сомневаюсь, что даже смерть поможет. Я резко замираю. К горлу подступает тошнота, на мгновение в глазах темнеет, к вискам приливает кровь, дыхание замирает. Я непроизвольно закрываю глаза, и в это же мгновение все танцующие золотые тени рассеиваются, белые крылья поглощает тьма, воздуха становится катастрофически мало, со всех сторон тянутся слизкие, черные руки. Меня окутывают волны страха, и пусть я знаю, что он принадлежит не мне, что он исходит со стороны, я все равно готова прямо здесь рухнуть на колени и орать от ужаса, отдаваясь этим кошмарам. Мне нужно срочно взять себя в руки, сдвинуться с места, и на какое-то мгновение это кажется невозможным. Страх слишком глубокий, перед глазами мелькают мутные лица – на секунду мне даже кажется, что одно из них принадлежит мне, и я судорожно ловлю ртом морозный воздух, пытаясь поставить привычный барьер. Мне всегда с большим трудом давалась окклюменция: несколько месяцев назад Темный Лорд окончательно прекратил со мной ею заниматься – видимо, не видел перспектив. Но все-таки сейчас мне удается поставить хиленький блок, которого хватает лишь на то, чтобы более четко разделить свою тревогу и посторонний страх. Я не осознаю, как мчусь по сугробам в сторону дома. В темной прихожей прямо на ходу я сбрасываю с себя верхнюю одежду, кидаюсь к лестнице, спотыкаясь и поскальзываясь на стертых ступенях. Сквозь зубы рычу ругательства, в руках зачем-то сжимаю волшебную палочку, и стараюсь думать только о том, что мне поскорей нужно оказаться в комнате наверху. Это получается с большим трудом – леденящий страх пробирается сквозь все попытки убедить себя в том, что он принадлежит не мне, что он ложный, что все это только кошмарный сон. Но я уже перестала быть собой. Дверь в спальню отлетает с глухим звуком, я врываюсь в комнату, и здесь на удивление царит почти такой же покой, как и тогда, когда я выходила. Только Андромеда мечется на кровати, беспомощно хватается руками за одеяло, что-то бормочет, а лицо выглядит таким же белым, как и постельное белье. Страх становится менее пронизывающим, но от этого легче не делается. В один миг я кидаюсь к сестре, срываю с нее одеяло, хватаю за плечи и грубо поднимаю, заставляя сесть. Сейчас она больше похожа на безвольную куклу – обмякшая, бессознательная, лишь время от времени подергивается, не в состоянии выйти из кошмара. — Проснись уже, — мой голос больше походит на шипение, наполнен какой-то бессильной злобой, дрожит. – Меда. Хватит! Говорю громче, но и это не помогает. Прижимаю к себе сестру, сильно — наверное, от этого ей тяжело дышать, но мне все равно. Располагаю руку на ее затылке, второй обхватываю ее тело, прижимаю к себе боком, как ребенка, упираюсь подбородком в макушку, укачиваю. — Да просыпайся уже, мать твою, Меда! Перестань! – она и не слышит меня, только сильнее сжимается, беспомощно цепляется руками за мою одежду, вся дрожит. «Дура. Идиотка моя маленькая. Проснись. Тихо. Это только сон. Просто сон, как и все остальные. Я здесь, с тобой, рядом», — слова так и не срываются с языка – не могу. Никогда, соплохвост подери, не могу произнести это вслух. И ненавижу себя за них, за желание когда-нибудь это сказать, за невозможность это сказать. А ее ненавижу за то, что она так близко, за то, что я ничего не могу поделать с ее кошмарами, за то, что вызывает во мне это гребанное желание действовать, не позволяет сидеть на месте. Ведь это ненавистная Андромеда, жизнь среди магглов и грязнокровок ей куда более интересна, чем наша с ней связь. Предательница сестра, которая всегда остается рядом, как бы я не пыталась гнать ее из своей жизни. Та, кто поселилась в моей голове, и при всем моем желании не может ее покинуть. Сейчас она кажется слишком маленькой, слишком хрупкой, слишком уязвимой – такой, какой я не вижу ее никогда. Такой, какой она не является, а если и является, то пытается скрыть под сотнями масок неприступности, грубости и резкости, за которую ей хочется отвесить хорошую оплеуху. Моя хватка непроизвольно становится слабее, а объятье более мягким, и в какой-то момент я понимаю, что прижимаю ее к себе так, как будто бы хочу защитить от всего мира. Глажу ее по растрепанным волосам, касаюсь губами покрытого испариной виска, и задерживаю на нем поцелуй, прикрывая глаза. «Тише, тише глупая девочка. Я с тобой. Тебе нечего бояться». Андромеда снова вздрагивает, проходит несколько секунд, и это повторяется, но еще спустя какое-то время — обмякает в моих руках, а после я чувствую, как она с силой сжимает воротник моей мантии, слегка наклоняет голову и упирается лбом мне в ключицу, а я отчего-то радуюсь, что не вижу сейчас ее лица. Меда глубоко дышит, сильнее жмется ко мне, я же крепче обхватываю ее руками. Она все еще кажется такой же хрупкой – с растрепанными волосами, выступающими ребрами и бледной кожей, на которой четко вырисовывается несколько родинок. В какой-то момент я пытаюсь отстранить ее от себя, но сестра цепко хватается за мою одежду и не дает пошевелиться. «Сколько же можно меня ломать. Сколько это будет длиться? Сколько ты будешь делать это со мной?» В какой-то миг меня одолевает неуловимое желание оттолкнуть ее, подорваться на ноги и бежать прочь, в снежную бурю, в ночь, туда, где можно аппарировать, туда, где ее больше никогда не будет рядом. От этой мысли я непроизвольно усмехаюсь – конечно же, не будет. Еще бы. Она всегда есть, всегда во мне, где бы мы ни были, что бы ни делали. Вот только чем дальше – тем хуже. Андромеда успокаивается – я чувствую это. Ее сердце стучит тише, дыхание окончательно выравнивается, хватка становится слабее, но я больше не отпускаю ее. Чувствую, как она успокаивается, кошмар развеивается окончательно, и пусть в глубине души остается какая-то тревога, она никак не связана со сновидениями. Веду рукой вниз по спине сестры, и она непроизвольно вздрагивает, а после, наконец, отрывает от меня свое лицо, смотрит снизу вверх, и я вижу, что с ее щек все еще не исчезла влага. Тогда касаюсь мокрых дорожек кончиками пальцев, веду вверх, а она закрывает глаза, а еще через мгновение прижимается щекой к моей ладони. — Останься со мной, — это не просьба, и ни в коем случае не мольба. Иногда мне кажется, что даже при угрозе смерти она не будет умолять, и даже если под волшебной палочкой окажется ее дочь, она ни о чем не попросит. Она ведь такая сильная, независимая и гордая, куда уж ей. Чаще всего за это мне хочется сделать ей больно – без магии, голыми руками, сомкнуть пальцы на ее тонкой шее. Сбить с нее всю спесь, убрать чрезмерную гордость, все напускное пренебрежение, вырвать из этой оболочки мою маленькую и родную Меду. Ту, которая появляется только в такие моменты, как сейчас, жмется ко мне, трется носом о щеку, переплетает наши пальцы. Ее слишком мало, ее всегда катастрофически мало, и она никогда не принадлежит мне полностью, так, как бы этого хотела я. — Будешь держать силой? – как всегда, не могу удержаться от иронии, а она, если бы могла, непременно бы разозлилась. Вместо этого Андромеда лишь бросает на меня уничтожающий взгляд (кажется, приходит в себя), потом качает головой. — Хватит уже, — ворчит, а после опускается на кровать, при этом увлекая меня за собой, я не сопротивляюсь. На мгновение прижимает к себе и снова приподнимается, чтобы избавить меня от мантии. Естественно, что за несправедливость: она — в чем мать родила, а я одета так, как будто бы в любой момент собираюсь сбежать. Когда я оказываюсь в одном нижнем платье она, кажется, остается довольна, и возвращается на кровать. Кладет руку мне на талию, привлекает к себе, и еще через миг я понимаю, что пути назад нет – она переплетает наши ноги и прижимается так тесно, что я едва могу дышать. Но в то же время не смею шевелиться. Так хочется сказать какую-нибудь гадость – присутствие Меды всегда в особенной степени способствует этому, но я едва ли не силой приказываю себе заткнуться. Обнимаю ее, запутываю пальцы в волосах, прижимаюсь лбом ко лбу, касаясь губами кончика носа, и прикрываю глаза. — Спи, моя девочка. Тебе нужен отдых. Она и спит. Я перебираю ее локоны, прикрываю веки, и сквозь них все равно вижу, как за окном земли Ирландии покрываются еще одним слоем снега. Где-то на задворках сознания снова машут белые крылья, начинают свой танец золотые образы, а над моим ухом слышится мерное дыхание.