Колыбельная для сестры

Все начинается снова, еще толком не успев закончиться. Слишком резко, слишком внезапно, как цунами, сметая все на своем пути, не давая шанса сбежать, не позволяя где-либо спрятаться. Пронизывает насквозь, почти сбивает с ног, заставляет задыхаться от собственной беспомощности. Я вижу Андромеду на другой стороне улицы – она выходит из аптечной лавки в сопровождении ее владелицы, и еще какое-то время они стоят на крыльце, о чем-то увлеченно беседуя. Срывается порыв ветра, поднимает в воздух сухие листья, кружит их в небольших вихрях; мне на плечи падают мелкие, острые снежинки, тут же снова взмывая в воздух, исчезая в пустоте. Я вижу, как ветер треплет волосы Меды, и вскоре они не выдерживают напора, вырываются из-за стягивающей их заколки, и теперь беспорядочной волной закрывают лицо, падают на плечи. Андромеда пытается с ними бороться – я вижу, сколько раздражения в ее попытках обуздать непослушные пряди, но, конечно же, ей никак не удается привести себя в порядок. Я хочу двинуться дальше, пройтись по этой проклятой улице, а еще лучше – просто аппарировать прямо c того места, где стою, подальше от холодного ветра, подальше от первого снега, подальше от нее. Но тело уже не слушается, никак не получается сконцентрироваться на одной мысли, и, тем более, собрать в кулак волю и сосредоточиться, чтобы перенестись в другое место. Я уже и забываю, что мне нужно было в Косом Переулке в столь позднее время, когда закрываются все лавки, когда волшебники спешат уйти с улиц, чтобы спрятаться от пронизывающего холода. Где-то в глубинах сознания всплывает мысль о том, что у меня встреча с Борджином в его лавке на соседней улице, но сейчас это не кажется таким важным. Сейчас вообще ничего не кажется столь значимым, как наблюдение за моей не-сестрой, никак не спешащей отправиться восвояси. Впрочем, нет, мне важно мое раздражение, важно то, что я все еще могу злиться – а это значит, что еще не все потеряно, что пока еще не поздно бежать. Стискиваю зубы – ведь я уже действительно готова на это; поворачиваюсь спиной и хочу сделать шаг вперед, уйти за дом, за углом которого так глупо прячусь и наблюдаю за тем, кого никогда не должна видеть. Когда-то я обещала это – и себе, и ей, клялась и проклинала эти гребанные нити магии, никак не желающие разорваться, при каждой встрече связывающие нас еще плотнее. Идти получается с большим трудом – ноги не желают переставляться, голова становится тяжелой, и приходится пересиливать себя, чтобы сделать следующий вдох. Зато сердце стучит как ненормальное – я отчетливо слышу его громкие удары, и они настолько частые, что вскоре чувствуется неприятная сдавленность в левой части груди. А в следующий миг я перестаю отдавать отчет своим действиям: разворачиваюсь на каблуках, преодолеваю расстояние до улицы всего в несколько шагов, и, оказавшись посреди мощеной камнем дороги, нервно выдыхаю. Ветер дует еще сильнее, резкие порывы гонят снежинки по улице, а те забиваются в щели между стоптанными дорожными камнями, залипают за оконные рамы. Косой переулок уже заполонили густые вечерние тени, смазывая углы, окутывая здания непроницаемой темнотой, придавая улице зловеще-устрашающий вид. Здесь горит слишком мало фонарей, а те, которые и отбрасывают какой-то свет, то и дело гаснут, лишь на короткое время освещая дорогу жалкими желтыми лучами. На крыльце аптечной лавки больше никого нет, только магический свет старой вывески жалко светит на деревянные ступени. У меня снова перехватывает дыхание, на этот раз от какого-то неудержимого чувства разочарования, и я спешу тряхнуть головой, чтобы, наконец, привести себя в чувство. Это нисколько не действует, напротив – я ощущаю себя еще более потерянной, и от этого гребанного чувства беспомощности не спасает даже ненависть, которая никуда не пропадала, лишь подавлялась никем неизведанной магией. Я знаю, что очень скоро буду заламывать руки, сходить с ума и проклинать себя, выплескивая свой гнев на жалких грязнокровок и предателей крови, когда вызовусь участвовать в очередном бессмысленном рейде. Тогда в каждой из жертв я буду представлять Андромеду и тех, ради кого она оставила меня, и на какое-то время мне станет легче. Пока опять не проснется эта гребанная магическая связь. Я нахожу в себе силы накинуть на голову капюшон, делаю несколько шагов, и это выводит меня из оцепенения. Ветер дует в лицо, хлещет морозом по щекам, заставляет морщиться от холода, но это также способствует отрезвлению. Кажется, я даже готова завершить свою миссию, а после вернуться в Лестрейндж-Холл и позабыть о случившемся, пообещав себе, что это последний раз, когда мы с ней совершенно случайно столкнулись среди улицы. И, конечно же, я ошибаюсь на ее счет – так всегда бывает с Андромедой. — Тише, — слышится совсем рядом, всего в нескольких шагах от меня, и отчего-то я не смею обернуться. Хотя, есть ли в этом смысл? Меня хватают за локоть, тащат в сторону, а я настолько растеряна, что проходит несколько секунд, прежде чем я успеваю выхватить волшебную палочку. Мое тело действует словно бы само по себе, так, как будто бы я над ним совершенно не властна, а годы самоконтроля и работы над собой катятся в тартарары. Я оказываюсь в очередном узком проходе между двумя домами, прижата спиной к каменной стене и почти не способна что-либо сделать. Во мне поднимается волна злобы, которая тут же смешивается с жаром, и каким-то беспомощным безумием, которое никак не удается погасить. А Андромеда смотрит на меня снизу вверх, ее руки лежат на моих плечах, с силой прижимая меня к стене. — Опусти палочку, Белла, — в голосе Меды слышится странная усталость, словно бы она в который раз пытается втолковать в голову непослушного ребенка какую-то простую истину. Конечно же, я не реагирую на ее слова, только сильнее упираю конец волшебной палочки ей в шею, словно бы действительно намерена причинить ей вред. И, конечно же, она прекрасно знает, что все это не более чем фарс, в крайнем случае — лишь рефлексы, выработанные у меня за несколько лет участия в боевых операциях. Думаю, что она и об этом знает, но ничего не может поделать – как я ничего не могу поделать с фактом наличия ее семьи. «Пока не могу», — в очередной раз пытаюсь убедить себя в том, что непременно расправлюсь со всеми этими грязными отродьями, и будь что будет. — Белла, — снова повторяет Андромеда, и теперь в ее спокойном голосе звучат еще и строгие нотки. Я снова чувствую себя нашкодившим ребенком, и от этого злость поднимается во мне с новой силой. — Иначе что? – я спрашиваю с вызовом, но ведь мы обе прекрасно знаем, что это наша привычная игра, которую мы повадились вести с незапамятных времен, когда еще были детьми. Она мне слово – я ей десять в ответ, очередной вызов, очередное противостояние, короткая передышка, и все по новой. — Я не угрожаю, — этот спокойный тон заводит меня еще сильнее, хочется сомкнуть руки на ее шее, спрятанной сейчас под вязаным шарфом пурпурного цвета. Впрочем, мне достаточно лишь произнесли «Рецидо», и она будет захлебываться кровью, а если повезет – мое заклятье слишком глубоко пройдется по горлу, и ее смерть не будет слишком мучительной. Я чувствую, как ее ладонь накрывает мою руку, сжимающую волшебную палочку и отводит от себя, а я могу сопротивляться лишь первые несколько секунд, затем же медленно поддаюсь ее движению. Конечно, она знала, что я не причиню ей вреда, что не произнесу этого проклятого заклинания. — Что тебе нужно? – мой голос срывается, больше напоминает хрип, я чувствую себя слишком жалкой и никчемной, хочется провалиться сквозь землю, не видеть ее никогда, не слышать ее голоса. — Ты? – Андромеда говорит с насмешкой, смотрит на меня с вызовом, а я не могу перестать злиться. Она ведь прекрасно знает, что именно этот взгляд меня в ней всегда больше всего раздражал, знает, как надавить на самые слабые места, чтобы завести меня с пол-оборота. Я делаю рывок вперед, пытаюсь вырваться из ее цепкой хватки, но когда у меня ничего не выходит, Меда с еще большим напором прижимает меня к кирпичной стене какого-то дома, и я понимаю, что это конец. Ее дыхание обжигает щеку, я напрягаюсь, стою, как вкопанная, уже не в силах противиться притяжению, но все еще понимая, что происходящее стоит пресечь и как можно скорее. Бессильно кладу руку, в которой до сих пор зажата волшебная палочка, ей на плечо, вторую кладу на локтевой изгиб, пытаюсь отстранить, но Андромеда прижимается плотнее. Меня окутывает ее запах – такой знакомый, родной, словно бы я чувствовала его всегда, словно бы между нами не было этой бездны лет и предательств. Теперь уже сама подаюсь ей навстречу, утыкаюсь носом в скулу, трусь, оставляю легкий поцелуй на подбородке. Во мне поднимается буря злости, раздражения и какой-то отчаянной тревоги, и лишь спустя несколько мгновений, я понимаю, что эти чувства принадлежат не мне. Она окутывает меня ими со всех сторон, впускает их в меня, и я понимаю, что все это время Андромеда не закрывалась. В то время, когда я пыталась жить своей жизнью и забыть о ее существовании, она никуда не исчезала. Незримые нити становились еще более незаметными, почти растворялись в наших попытках оторваться друг от друга, но стоило нам лишь на мгновение появиться на одной улице, увидеть друг друга, все наши усилия разорвать эту связь оказались тщетными. — Ты в своем уме, Меда… — шепчу я ей в губы, а она спешит прижаться своим ртом к моему, чтобы я больше ничего не могла произнести. Поднимаю руку, касаюсь ее виска, а мои пальцы путаются в ее тонких волосах, оттягиваю их до тех пор, пока сестра не шипит от боли, не прикусывает мою губу и я не чувствую солоноватый привкус крови. Размазываю языком алую жидкость по ее губам, затем слегка отстраняюсь, чтобы посмотреть на свою работу. Взгляд Андромеды затуманен страстью, каким-то диким, животным желанием, но я чувствую, как волна раздражения в ней становится сильнее, как она пытается бороться с собой, но у нее ничего не получается, точно как и у меня. Как ей хочется меня ударить, но вместо этого она отчаянно целует мои губы, ее руки пробираются под мою теплую мантию, касаются груди, обтянутой теплым бархатом. Я подаюсь вперед, прижимаю ее к себе крепче, сильнее, словно бы больше никогда не желая отпускать, вопреки любой логике, вопреки тому, кем мы являемся. Я скучала, — я даже не шепчу, лишь где-то в глубине сознания проскальзывает отчаянная мысль. Я постоянно скучаю, — еще одна мысль, ее, звучит где-то в глубинах моего сознания, словно бы воспоминание о каком-то сне из далекого детства. Прикрываю глаза, прижимаюсь щекой к ее щеке, обнимаю, и чувствую, как она дрожит, несмотря на все слои одежды, несмотря на мои объятья. В подворотню то и дело прорывается ветер, треплет ее волосы, играет в полах моей мантии, в какой-то момент срывает с моей головы капюшон, и уже через мгновение наши локоны смешиваются в одну волну – темную и светлую. Андромеда все верна своей привычке красить волосы этой ужасной маггловской краской, а я уже и не задаюсь вопросом, зачем она это делает. Пожалуйста, пойдем отсюда, — она просит. Едва ли не в первый раз в жизни о чем-то меня просит, и я чувствую, как ей хочется оказаться подальше от этого холодного места, но больше — как ей не хочется отрываться от меня. — Я не уйду, — я не знаю, что дергает меня за язык, что заставляет сказать совершенно противоположную мыслям фразу. – И ты тоже не уходи. Андромеда прижимается ко мне еще плотнее, обнимает меня под мантией, и в этом жесте столько доверия, что возникает чувство, будто бы она совсем не знает, кто я теперь, словно я в любой момент не смогу снова стать самой собой. Я аппарирую, рисуя в сознании очертания единственного места, где можно спрятаться – от мира, от нас самих. Над Ирландией идет снег, и мы оказываемся прямо в центре большого сугроба. Андромеда ослабляет хватку, ее ноги подкашиваются, она спотыкается и валится на колени. Я слышу, как она бормочет ругательства, а мне хочется улыбнуться. Я сдерживаю себя: все еще не могу смириться с тем, что происходит нечто подобное. А потом Меда смеется, стоя на коленях среди сугроба. Ее хохот разносится по округе, слышится негромкое эхо, и почему-то от этого звука мне становится еще больше не по себе. Все сложное оказывается слишком простым, все простое пугает, и я не могу отвечать за свои действия. Сумерки в этом месте кажутся слишком густыми, они словно бы окутывают нас снежной волной, и очертания деревьев и гор вокруг виднеются лишь благодаря хорошей памяти. Где-то там, за снежной стеной и непроходимыми сугробами скрывается небольшой дом, стены которого давным-давно позабыли звучание человеческого голоса и привыкли к таким неумолимым снежным бурям. Снег становится таким густым, что я почти не вижу за ним Андромеду, хотя этого и не требуется – я чувствую ее дыхание, чувствую ее волнение, чувствую странную появившуюся в ней легкость. Она сама не понимает, откуда она взялась, не понимает, что с ней происходит и почему ей так весело и тепло, а я почему-то и не хочу, чтобы она это понимала. Слегка склонившись, беру сестру под руку, и она мгновенно льнет ко мне, а я не сомневаюсь: она этого даже не осознает. Мы идем в сторону старого дома, то и дело спотыкаясь, проваливаясь в сугробы и поддерживая друг друга. Наши волосы и мантии промокли до нитки, зубы стучат от холода, а Андромеда то и дело чертыхается, хотя я не слышу в ее словах привычного раздражения. В темном коридоре сухо, и это кажется странным, в какой-то момент хочется снова оказаться там, окутанными снежной волной, среди темного старого сада, перед угрюмо возвышающимся домом. А внутри темно, пахнет пылью и плесенью, стоит звенящая тишина, и странным образом не хочется ее нарушать. Кажется, что любое резкое движение пробудит этот дом от глубокого сна, а вместе с ним проснутся и ненужные воспоминания. Мантия Андромеды, вязаный шарф, ее промокшее платье падают на пол — я не вижу этого, но слышу. Она поворачивается ко мне – в темноте обрисовывается ее бледное лицо, покатые плечи, выступающие ключицы, и я больше никак не могу быть спокойной. — Хватит меня преследовать, хватит быть во мне, — со злостью, с раздражением, с самой сильной ненавистью, на которую только способна, рычу я. Надвигаюсь на нее, заставляю пятиться до тех пор, пока она не вжимается спиной в стенку. Я вижу, насколько спокойно ее лицо, насколько невозмутимы движения и с какой покорностью она откликается на каждое мое движение. — Убьешь меня, Лестрейндж? – в голосе Андромеды вызов, а еще какое-то странное, безысходное веселье. Возможно, убить ее было бы выходом, но что тогда случится со мной? Если она поранит руку, а я в этот момент отпущу контроль, до меня долетают отголоски ее боли, но что будет, если ее не станет в живых? Будь все так просто, всего этого фарса между нами и не было бы. — Иди к черту. Резко отступаю на шаг, несколько секунд смотрю в ее глаза, разрываясь между желанием ударить ее и вжать в стену или же прижать к себе и не отпускать, пока она не начнет рыдать от удовольствия. Закрываю глаза, и кромешная тьма помогает мне побороть проклятый соблазн. Несколько шагов в сторону – по правую руку от меня должна быть лестница, ведущая на второй этаж, и я снова могу открыть глаза. — Ты же дрожишь, Лестрейндж, — ее голос заставляет меня вздрогнуть, а спустя мгновение я снова чувствую, как она ко мне приближается. Замираю на месте, прикрывая глаза, после чего ощущаю прикосновение ее рук к своим плечам. Хватит уже прятаться, я отчетливо слышу это в своей голове, и снова вздрагиваю. А Меда стягивает с меня мантию – та просто падает на пол. Она аккуратно отодвигает в сторону мои тяжелые, мокрые волосы, находит застежку платья и тянет ее вниз, расстегивая молнию, освобождая меня от одежды. А я отчего-то не дышу, не шевелюсь, ничего не говорю, и только жду, когда с меня спадет этот проклятый мокрый бархат, и тело окунется в сухую прохладу дома. — Посмеешь что-то вытворить, Лестрейндж, очень пожалеешь, — шепчет на ухо Андромеда, и я не сомневаюсь – она не шутит. Делает еще один шаг в мою сторону, оказывается плотно прижата ко мне со спины. Кладет подбородок мне на плечо, прислоняется виском к моей щеке, трется, и ее руки накрывают мою грудь, виднеющуюся из-под нижнего корсета. Я хочу тебя. Твои проблемы. Словно бы пытаясь что-то доказать, она опускает руку: ее ладонь скользит вниз по моему животу, спускается к лобку, проникает под ткань трусиков, останавливается у промежности, медленно раздвигая губки, размазывая между ними влагу. И действительно доказывает. Это ничего не значит. — Ты дрожишь сильнее, — я слышу по ее голосу, что она усмехается. — Да пошла ты, Меда. — Только вместе с тобой. Она победила. В этот раз, как и во все остальные. Она побеждает снова, когда на верху лестницы целует меня, а мое тело разрывается от желания опрокинуть ее на пол прямо здесь и взять, совершенно не заботясь о том, как это будет выглядеть, и желанием уйти подальше, оставив ее ни с чем. Она побеждает тогда, когда я прижимаю ее к стене в ванной комнате, и пока в широкую ванну натекает вода, стягиваю с нее белье, чувствуя, как жар ее тела передается мне, как она чувствует мою дрожь. И побеждает тогда, когда я бесцеремонно отвожу ее ногу в сторону, касаюсь слишком мокрых складок и тут же проникаю в нее двумя пальцами. Этого ты хотела? Она стонет. Тянется ко мне: всем телом, мыслями, душой, а я больше не могу не принимать. Не могу отталкивать, не могу отрицать, не могу быть больше собой, дементор бы побрал, не могу ненавидеть и презирать, могу лишь только сходить с ума вместе с ней. Быть рядом с ней, быть ближе к ней, быть ею. Моя,— уже не различаю, от кого это исходит. И не важно: больше нет, ни меня, ни ее, есть мы – те, кем мы были изначально, то единое целое, которое не может разорвать ни предательство, ни ненависть, ни Черная Метка. Ее тело отзывается во мне, мое наполняет ее, я выскальзываю из собственного сознания, вижу мир ее глазами. Всего на мгновение, когда Андромеда стонет от оргазма, утыкаясь затылком в белый кафель. — Я ненавижу тебя, — кусаю ее мочку уха, а она тянется ко мне руками, и я подаюсь назад, твердо решив, что не отдамся ей. Конечно же, она ломает мою решимость, когда толкает меня к ванне, когда под водой касается моей груди, когда намыливает плечи. Я перехватываю ее запястья, с силой впиваюсь ногтями в светлую кожу, а она шипит, фыркает, но не вырывается — знает, что это меня не остановит, пусть и разозлит еще сильнее. Андромеда трахает меня, даже не думая о нежности и мягкости: быстро, невпопад двигает рукой, кусает шею – кажется, даже прокусывает до крови, сминает грудь, а я рычу, извиваюсь, проклинаю ее и прячу в глазах слезы. — Не смей сбежать, — шепчет она мне на ухо, когда мы оказываемся в темной комнате, кутаясь в банные халаты, сквозь непроглядный мрак пробираясь к застеленной кровати. Хочется зажечь камин, хоть немного нагреть этот годами пустующий дом, но волшебные палочки остались где-то на лестнице, среди вороха одежды, и приходится довольствоваться малым – полотенцами и друг другом. Андромеда старательно вытирает мне волосы, а я снимаю с нее халат, прижимаю к себе, убираю с кровати покрывало, укладываюсь сама и увлекаю ее за собой. Глаза постепенно привыкают к темноте, в которой теперь можно рассмотреть очертания предметов, и можно даже рассмотреть густую стену снега за окном. Краем глаза вижу, как Меда тянется ко мне, обхватывает тело руками, и тогда снова жмурюсь, словно бы все еще не желаю верить в происходящее. Но поздно, теперь слишком поздно – четыре года ненависти коту под хвост всего за несколько минут, и это лишь начало. — После стольких лет? – шепчу я, чуть отстраняюсь от сестры, смотрю на нее, слегка нахмурившись. — Всегда, — ее голос тверд, что не может быть никаких сомнений – она знала, что рано или поздно это произойдет. Возможно, знала и я, но имеет ли это значение? Андромеда прикрывает глаза, прислоняется щекой к моему плечу, мы спутываем под одеялом ноги. Очень скоро я слышу ее ровное дыхание, но еще долгое время не могу сомкнуть глаз, наблюдая сквозь темноту комнаты за тем, как над Ирландией идет снег. И это первая ночь, когда Меде в очередной раз снится кошмар, но я не закрываюсь от него, лишь забираю от нее дурные видения, вызывая золотистые танцующие образы и снежную волну ирландской зимы.