Колыбельная для сестры

Сквозь сон я чувствую удушье. Мне хочется закричать, вырваться из оцепенения, но единственное, что удается – это судорожно хватать ртом воздух, понимая, что этого недостаточно, что каждый вдох дается сложнее предыдущего. Вместе с этим к горлу подступает тошнота, на глаза наворачиваются слезы, и если я пытаюсь разлепить веки, чтобы увидеть, что меня окружает, то тут же чувствую невыносимое жжение. Откуда-то из глубин сознания выползают змеи – их слишком много: огромный клубок шипящих существ самых разных видов и размеров. Все они тянут ко мне свои головы, обнажают острые зубы, рвутся прямо к лицу, а я не в силах отпрянуть. На этот раз мне не удается закрыть глаза, и я пытаюсь проморгаться, опустить внезапно налившиеся свинцом веки, но все тщетно. Змеи окутывают меня – я чувствую, как прохладные скользкие тела обвивают руки, обхватывают ноги, как огромный удав сдавливает грудную клетку, и хочется закричать, но и это не получается. Я обмякаю, беспомощно хватая ртом воздух, и почему-то отчаянно пытаюсь вспомнить, кто я такая. Все тщетно – любая попытка воспроизвести в голове какое-нибудь воспоминание вызывает лишь неясные черные пятна и безликие образы. Я знаю, что должна что-то сделать, должна хоть как-то себя защитить, и знаю, что я совсем не беспомощна, но сейчас меня захлестывают волны страха – одна сильнее другой, и делают бессильной, безвольной. — Белла, помоги… — вырывается из пересохших губ, и в этот же миг я просыпаюсь. Одеяло спуталось где-то у ног, дыхание сбилось – я жадно хватаю ртом воздух, ночная рубашка прилипла к телу, и что-то по-прежнему держит меня за плечо. Осознав это, я резко вздрагиваю, начинаю шарить рукой по тумбочке в поисках волшебной палочки; из горла вырывается рычание, но хватка на плече становится только сильнее. Хочется закричать от раздражения, но тело настолько напряжено, что на это совершенно не хватает сил, а когда пальцы, наконец, натыкаются на деревянную рукоятку, я шумно выдыхаю. Что есть силы стискиваю волшебную палочку, и в тот же момент пытаюсь отделаться от хватки, не оставляющей меня ни секунды – кажется, еще миг, и она скует все мое тело, не дав возможности пошевелиться, рассеивая любые попытки спастись. Резко дергаюсь в сторону, и на удивление оказываюсь на свободе. — Беллс, мать твою Друэллу, — из темноты слышится знакомый приглушенный голос, и я вздрагиваю от неожиданности, выставляю перед собой руку с волшебной палочкой, но тут же ощущаю, как сильные пальцы сжимаются вокруг моих запястий. Естественно, я пытаюсь сопротивляться, но все тщетно – меня держат слишком сильно, даже причиняя боль, но в то же время именно это и приводит меня в себя. Я слегка расслабляю ладонь, сжимающую волшебную палочку, и тогда ощущаю, как ее вынимают из рук. Хватка тоже слабеет, но никуда не девается. Когда мои глаза окончательно привыкают к темноте, я вижу перед собой озадаченное лицо Рудольфуса. Отчего-то мне становится не по себе, внутри разрастается тяжелое, душащее чувство, от которого снова перехватывает дыхание, в горле образовывается неприятный ком, а по спине проходит отвратительный озноб. Рефлекторно отстраняюсь от мужа, опускаю голову и пытаюсь вернуть себе свое прежнее состояние, однако спустя какое-то время убеждаюсь в том, что это намного сложнее, чем мне кажется. — Беллс? – я не сразу осознаю, что Рудольфус обращается ко мне. Поднимаю голову, невпопад смотрю на него, но его черты сейчас кажутся мне какими-то размытыми, иллюзорными. Что-то в этой картине неумолимо неправильное, что-то выбивается из привычной композиции, но я никак не могу уловить, что именно. Не получается даже разозлиться, чувствую только давящий груз на душе, от которого хочется орать, сходить с ума, царапать собственную кожу, но никак не ждать, когда же это пройдет само собой. — Это дурной сон, — небрежно бросаю я, однако мой голос звучит хрипло, сдавлено. Прикрываю глаза и подаюсь в сторону, прислоняясь виском к плечу мужа и чувствуя тепло его тела, однако это тоже меня не успокаивает. Рука Рудо обхватывает меня за плечи, и, наверное, это должно привести меня в чувство – обычно всегда приводит. Но когда мне снятся кошмары, мне мгновенно удается сбросить их, и убедиться в том, что это лишь сны, сейчас же возникло странное ощущение, что все продолжается, пусть я уже и бодрствую. Внутри разрастается странная тревога, и кажется, что я должна что-то сделать, как-то предотвратить нечто неминуемое. А в сознании снова вырисовываются непонятные картины, и на этот раз я вижу неясные образы, черные тени, которые пытаются обступить меня со всех сторон, тянут ко мне свои бесплотные руки. Бежать некуда, спрятаться негде, закрыть глаза не получается, и проснуться тоже. «Белла, помоги», — в сознании звучит отчаянный шепот, и теперь я понимаю, что эти слова принадлежат не мне. Хочется протянуть вперед руку, оттолкнуть смыкающиеся тени, но все тщетно — я нахожусь в спальне в Лестрейндж-Холле, с Рудольфусом, а тени лишь в моей голове. Снова открываю глаза, и вижу перед собой очертания мебели, темную штору, закрывающую окно, тяжелую ткань балдахина; чуть поворачиваю голову в сторону – рядом со мной полулежит Рудольфус, обнимает, внимательно наблюдает краем глаза. — Я дам тебе зелье сна без сновидений, — наконец произносит он, пытается встать, но я спешу удержать его, схватив за руку и не девая подняться. — Не стоит, обойдусь, — поспешно произношу я, а после — стойко выдерживаю его взгляд, говорящий о том, что Рудо крайне обеспокоен. Но, впрочем, мой муж слишком хорошо меня знает: если пытаться к чему-либо меня принудить, все закончится очередным скандалом. Время от времени у него хватает ума лишний раз меня не провоцировать, и, кажется, сейчас именно тот случай. Рудольфус возвращается на свое место, при этом не выпуская меня из объятий, и спустя несколько секунд я следую его примеру, не утруждаясь отстраниться от него. Его присутствие странным образом действует на меня успокаивающе, я прикрываю глаза, и пусть где-то на затворках сознания все еще возникают всплески необоснованного страха, я чувствую странное умиротворение. Беллс. Я вздрагиваю, когда из бесконечной пустоты подсознания выныривает мое собственное имя, произнесенное до боли знакомым голосом. Резко поднимаю голову, открываю глаза, и снова непроизвольно жадно хватаю ртом воздух. В висках стучит, голова идет кругом, а комната в какой-то миг кажется мне слишком тесной, слишком душной, и все, чего мне хочется – это выбраться из нее, оказаться где-нибудь подальше от этих давящих стен поместья. Очертания мебели в спальне смазываются, плывут перед глазами, и я прикрываю ставшие внезапно тяжелыми веки, но картинка отчего-то не пропадает. Тщательно скрытая мрачностью роскошь комнаты Лестрейндж-Холла странным образом мешается с простой обстановкой незнакомой мне крошечной комнаты с высоким потолком, вылинявшими обоями на стенах и полупрозрачной занавеской на небольшом окне. В комнате слишком душно, воздух кажется спертым, и хочется как можно скорее сбежать, оказаться под густым снегопадом, вдохнуть морозный воздух. А еще на какое-то мгновение мне кажется, что из моих глаз текут слезы, что я захлебываюсь ими, а ком в горле в любое мгновение готов превратиться во всхлип. Лишь когда я подношу руку к сухим щекам, убеждаюсь, что все это — неправильная иллюзия, нечто, направленное на меня извне, сбивающее с толку, забирающее ощущение реальности. Это идет со стороны, ощущение кажется смутно знакомым, но все же далеким для понимания. Мне снова кажется, что в своем сознании слышу собственное имя, и на этот раз по моему телу отчего-то проходит озноб. Я не сразу осознаю, что пытаюсь выбраться из постели, при этом всячески силясь не делать лишних движений, чтобы не разбудить Рудольфуса. Он спит чутко, и стоит мне вздохнуть чуть громче, чем обычно, он тут же проснется, а сейчас мне необходимо оказаться подальше от него, подальше от этой комнаты, хоть немного привести собственные мысли в порядок. Я тихонько соскальзываю с кровати, беру лежавшую между подушками волшебную палочку и направляюсь в сторону шкафа. Выуживаю из него шерстяное платье, теплые чулки и выхожу в коридор, где спешу одеться. В доме темно, тишина давит слух, и от этого возникает странное ощущение потерянности во времени и в пространстве. Я практически не отдаю отчета своим действиям – кажется, будто я еще сплю и даже не пытаюсь проснуться, и все, что происходит, совершается само по себе, без моего вмешательства. И отчего-то я знаю, что должно случиться, отчего знаю, что происходит сейчас, и это вызывает лишь отголоски раздражения. Когда ты оставишь меня в покое, Андромеда? Ответа не следует, хотя, возможно, она меня и не слышит – я слишком долго и усердно закрывалась от нее. И, кажется, в отличие от нее я достигла в этом определенного успеха. К чему мне все это? С меня достаточно ее предательств, достаточно ее глупых, никому ненужных попыток казаться независимой и сильной, хватит с меня ее неумелых сжиганий мостов. Было время, когда я то и дело задумывалась о том, что мне следует ее убить, и будь что будет, но каждый раз эта мысль терялась в пучине попыток вычеркнуть ее из своей жизни. Они могли бы быть даже успешными, если бы не ее привычка видеть свои проклятые кошмары и передавать их мне в то время, когда я сплю и не могу защитить свое сознание. На первом этаже дома также тихо, как и во всех остальных его частях, лишь только в камине лениво тлеют угли, освещая просторное помещение тусклым светом. За окном видится парк Лестрейндж-Холла – он покрыт тонким слоем снега, черные деревья скрученными ветками тянутся к серому небу. Стены дома сейчас кажутся мне слишком большими и неприветливыми, и пусть я вот уже почти два года являюсь хозяйкой поместья, в время от времени оно все еще пугает меня. Дом живой: я чувствую, как он тянется ко мне, но в следующий момент его попытка прорваться в мое сознание терпит крах от ощущения паники, взявшейся неизвестно откуда. Беллс, где ты? Зато я прекрасно знаю, где сейчас находится она. На мгновение я чувствую себя участницей какой-то слишком уж мудреной магической игры, глупой пешкой. Западня, из которой невозможно вырваться: магия, неподвластная контролю; связь с сестрой, которую невозможно разорвать; и сестра, которая больше никогда не будет моей. Я захватываю с вазочки на каминной полке горсть Летучего Пороха и бросаю его к догорающим углям, называя единственный адрес, где она может быть. И уже спустя несколько мгновений шагаю в поднявшиеся зеленые языки пламени, которые уносят меня в другое место. Я словно бы оказываюсь в совершенно ином мире. Это чувствуется в ту же секунду, когда я выхожу в темное помещение, меня с ног до головы окутывает прохлада нежилого помещения, а еще почему-то запах свежих поленьев, и я не могу сказать, есть ли он на самом деле или это лишь плод моего разыгравшегося воображения. Мне приходится выждать некоторое время, чтобы глаза привыкли к темноте и смогли различить очертания мебели, спрятанной от пыли и времени под белыми чехлами. И несмотря на это, все вокруг кажется слишком уж знакомым, словно, если я снова закрою глаза, то, открыв их, увижу уютную комнату с рождественской мишурой и разбросанными повсюду книгами, перьями, клочками пергаментов и обертками от сладостей. А в глубоком кресле непременно устроится Андромеда – с книгой или свитками пергамента, увлеченно всматриваясь в строки магических формул, поджав под себя ноги и не обращая внимания на весь окружающий нас мир. А когда я стряхиваю с себя это секундное наваждение, то действительно вижу ее, только не в кресле, а на пороге, и без книг, но с зажатой в руках волшебной палочкой. Приходится сделать над собой усилие, чтобы не потянуться в карман за своей, но не могу себя удержать от того, чтобы не шагнуть к сестре. Она рефлекторно пятится, но слишком далеко уйти не может – упирается спиной в дверной косяк и замирает, напряженно глядя на меня. Не сомневаюсь, она ощущает мою злость, мое непонимание происходящего, и, кажется, даже начинает жалеть о том, что пришла сюда, что не позволила нам обеим принять это наваждение за секундное помешательство. — Жалеешь, что позвала меня, родная? – елейным голосом интересуюсь я, хотя любой мог бы ощутить в нем злую иронию, в которой вырывается все мое раздражение сегодняшней ночи. – Или совесть замучила? Андромеда бросает на меня злобный взгляд, и меня окутывает такой волной холода, что я непроизвольно замираю на месте и несколько секунд не могу пошевелиться. Но этого хватает для того, чтобы Меда пришла в себя, снова подняла волшебную палочку и направила ее на меня. И, кончено же, она тут же понимает, что это не имеет никакого эффекта – я ни капли ее не боюсь, и даже не делаю усилий для того, чтобы ответить на ее жест тем же. Наоборот, прячу палочку в складки мантии, привязывая к специальному креплению, а после — снова поднимаю взгляд на сестру и чувствую, как мои губы растягиваются в усмешке. Скорей всего, в ней слишком много иронии или чего-то вроде этого, так как Андромеда снова меняется в лице, выглядит еще более раздраженной, а это меня только раззадоривает. Так было всегда – чем больше она раздражалась, тем больший азарт чувствовала я и тогда уж точно не могла ее отпустить. Годы проходят, а эта глупая игра «кто кого доведет больше» не прекращается, лишь выходит за рамки, и из детской забавы превращается в нечто до нелепости настоящее. Хочется от этого отделаться, сбросить с себя, как дурной сон, но если у нас не получается отделаться даже от общих сновидений, что уж говорить о магической связи, которая с детства заставляет нас быть единым целым? Перехватываю руку Меды, которая все еще сжимает направленную на меня волшебную палочку и, приложив небольшое усилие, отвожу ее в сторону. Делаю еще полшага вперед, и оказываюсь к сестре почти вплотную. Физически чувствую ее напряжение, то, как она изо всех сил противится своей тяге ко мне, и это отвлекает меня от собственных желаний. Мне удается сосредоточиться на ее борьбе с собой и игнорировать тепло ее тела, ее запаха, в котором хочется раствориться, от близости ее тела. Или это не мое желание, а Меда просто-напросто делится со мной собственным? Раньше она часто вытворяла подобное и даже не осознавала этого. — Опустишь палочку? – хочется прорычать, но из губ вырывается лишь какое-то отрывистое шипение. Чувствую, как у меня пересыхает во рту, в горле образовывается неприятный ком, а руки предательски дрожат – я даже ослабляю хватку на запястье Меды. Впрочем, она никак на это не реагирует, только упорно смотрит мне в лицо, и я не могу сказать, чего больше в ее взгляде – злобы или мольбы. Кажется, сейчас Меда ненавидит свои слабости точно также как и я свои. Впрочем, правильнее их было бы назвать «нашими». — Отпусти руку, — рычит она. Резко, раздраженно. – Мне больно. — В самом деле? – даже не думаю отпускать ее, и даже нахожу в себе силы сильнее стиснуть пальцы вокруг ее запястья. Выражение лица Андромеды не меняется, но до меня долетают отголоски ее ощущений. – Что еще не так? Стискиваю пальцы еще сильнее, подаюсь вперед, и почему-то сейчас мне особенно хочется сделать ей больно. За то, что все еще существует, за то, что смеет поднимать меня среди ночи, а я безропотно прихожу на ее зов, за то, что больше не принадлежит мне, за то, что больше никогда не будет моей маленькой Медой. — Все не так, Лестрейндж, — шипит Андромеда, дергает руку, но этим делает себе только больнее – я все еще не собираюсь ее отпускать. Если осмелилась позвать меня, то пусть знает, что я уже не та, что была раньше, что больше не терплю ее капризов, что с тех пор утекло слишком много воды. — Поведаешь? – усмехаюсь, хотя внутри меня бурлит такая злость, что я удивляюсь тому, что Андромеда все еще жива. «Что мы обе все еще живы», — думается мне. – Или нет, стой, молчи. Снова будешь рассказывать о том, какая я сука и как неправильно живу. Наслушалась я уже твоих нотаций. — Мне плевать, Белла, — спустя несколько секунд произносит Андромеда, и, пожалуй, это один из тех редких случаев, когда я все еще не могу ее понять, когда путаюсь в собственных желаниях удержать ее, отпустить навсегда и ее злости, необузданном страхе и десятках непонятных мне тревог. Но я не могу сказать, какие ее чувства подлинны, а какие надуманны мои воображением. Меда выдыхает, я ощущаю, как она расслабляется, как обмякает, только сердце стучит все также громко, и меня одолевает иррациональное желание прекратить это. И нет, не убивать ее, лишь притянуть к себе и пообещать, что все будет хорошо – как тогда, в детстве, когда она невольно искала у меня защиты, хотя и пыталась строить из себя независимую гордячку. Только теперь мы больше не дети, а Меда из себя никого не строит — она действительно стала такой, сильной и почти бесчувственной. Мне приходится слишком стараться, чтобы открыть в ней свою родную сестру, поэтому я предпочитаю этого не делать. Она ломается тогда, когда я не осознаю своих действий, тогда, когда оказываюсь ближе, чем могу позволить себе – тогда, когда ломаюсь сама. — Я не могу приходить так каждый раз, — шепчу я, мои губы почти касаются ее щеки, но я не отпускаю ее руку. Вторую кладу Андромеде на плечо, сильнее прижимаю к дверному косяку, но уже без былого гнева. Как всегда, рядом с ней он достигает своего апогея, я мечтаю о том, как бы ее убить, строю в голове самые жестокие картины, бросаюсь на нее, но в итоге оказываюсь в цепкой ловушке нашей зависимости друг от друга. И больше не могу оторваться, не могу себя контролировать, не могу быть Беллатрикс Лестрейндж, которой привыкла быть. С ней я кто-то, у кого нет имени, нет настоящего, нет будущего, но, возможно, есть крупицы бережно сохраненных в душе воспоминаний и желание во что бы то ни стало подчинить ее себе. Но чего хочет Меда? Даже при всей нашей связи, возможности чувствовать друг друга, а порой и ловить отголоски мыслей, я не могу понять ни ее мотивов, ни ее чувств. Пожалуй, кроме того, что она нуждается во мне почти также, как и я в ней, пусть и лишь в некоторые моменты. — Только сейчас, — она, кажется, уже забыла о том, что я держу ее в руках, что в любой момент она может превратиться в жертву. Волшебная палочка вылетает из ее рук, с глухим стуком падает на пол, ее рука обмякает в моей хватке, и я ослабляю пальцы. Зато прижимаюсь носом к ее виску, прикрываю глаза, вдыхаю запах. Никогда не могла точно сказать, чем она пахнет: каждый раз это был новый запах – то ягодные духи, то зелья и травы, то сладкая выпечка, но одно могу утверждать с точностью – это был запах уюта, дома и тепла. Запах Меды. Запах, который никогда больше не будет моим, потому что эта сучка возомнила, что может меня бросить, променять на помойных магглов и их помойные ямы, оставить одну, без того, что я всегда считала своей частью. Снова не могу контролировать свой гнев, и не сразу осознаю, что с силой сжимаю руку на ее плече, что еще плотнее прижимаюсь к ней, стараясь получить как можно больше тепла от ее тела, спрятанного под слоями одежды. — Ты сама виновата, — рычу на ухо. – Сама отказалась от всего. Я могла бы быть рядом всегда. В любую минуту, когда ты пожелаешь, но ты ушла. Я могла бы прямо сейчас убить тебя на месте, и будь что будет. Предательница. Жалкая. Злоба в моем голосе сменяется на обиду, а еще через мгновение я замолкаю, понимая, что еще миг, и покажу, как слаба перед ней. Что сломаюсь. И плевать, что она все чувствует, главное – что я не подаю вида. — Не стоит об этом, Беллс, — она говорит тихо, однако в ее голосе слышится уже ставшая привычной для меня резкость. Я сильнее прижимаю ее к косяку, и думаю о том, что если она сломается, то это к лучшему. Как жаль, что она не кукла. — А о чем стоит, Меда?! О чем? Она целует меня, коротко, сухо, а после прижимается щекой к щеке, из-за чего я мгновенно замолкаю, непроизвольно обнимаю ее, и отчего-то в этот же миг чувствую – что-то не так. С Андромедой происходит что-то, чего не было раньше, и это настолько ново для меня, что я неожиданно отстраняюсь. Внимательно смотрю на сестру, всматриваюсь в ее черты, до безобразия похожие на мои собственные, но ничего нового не вижу. Только слишком бледная кожа, круги, залегшие под глазами, но это может быть запросто игрой теней, поселившихся в этой комнате. Поднимаю руку, касаюсь ее виска, волос, зарываюсь пальцами в растрепанные локоны, второй рукой дотрагиваюсь до губ, щек, носа, сминаю ее черты, словно бы в любой момент ее образ исчезнет, и на месте Андромеды кто-то другой. Словно бы это нелепая подстава, созданная при помощи Оборотного зелья. — Поцелуй меня, — едва слышно произносит она. Почти что просит. Прикрывает глаза, трется щекой о щеку, а я сдерживаюсь. Стараюсь держать себя в руках до самого последнего мгновения, пока-таки не натыкаюсь на ее губы, пока не теряю любую возможности противостоять этому безумию. Если бы я была кем-то другим, я бы умоляла. Но я только выполняю ее просьбу, отчаянно впиваясь в губы, проникая языком в ее рот, прижав к себе, лишая любой возможности отстраниться. Она кажется меньше, чем есть на самом деле, хрупкой – как та кукла, которой я хотела бы ее видеть, которую забрала бы себе, никогда бы не отпускала. Время от времени мне чудится, что Меда все еще моя, и когда она прижимается ко мне, стонет мне в губы, щекочет ресницами щеки, я даже верю в это. И хочется говорить ей о том, что она принадлежит только мне, но в последний миг, как всегда, во мне просыпается разум. Я отрываюсь от ее губ, но не отстраняюсь, слегка опуская голову, чтобы прижаться лбом к ее виску. Сама же чувствую, как ее рука гладит мои волосы, а щеку обжигает отрывистое теплое дыхание. — Сядем, — шепчет она. – Давай сядем. Я разожгу камин. Мы устраиваемся прямо на полу, на ворсистом запыленном коврике рядом с камином – точно так, как в детстве, на этом же месте, когда мы могли вот так вот заниматься различными пустяками. Андромеда возвращается за своей волшебной палочкой и разжигает огонь в камине, а после — садится рядом со мной, прижимается боком, обхватывает руками. Я хочу отстраниться, но никак не могу сдвинуться с места, и в итоге поворачиваюсь к сестре и стараюсь расслабиться. Когда все попытки оказываются тщетными, я просто замираю на месте и безразлично смотрю на то, как в камине разгорается магическое пламя. — И давно это с тобой? – не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я нарушаю тишину, и едва не вздрагиваю от звучания собственного голоса. – Я про сны. Некоторое время она молчит, словно бы раздумывая над ответом, пытаясь подобрать слова. Я слышу вздох, чувствую, как Андромеда напрягается – сжимается и внутри, и снаружи, а я подавляю приступ раздражения. Резко поворачиваюсь в ее объятьях, чтобы посмотреть в ее лицо, и вижу внимательный взгляд, губы, сжатые в тонкую линию, какое-то непроницаемо-упрямое выражение лица, и это бесит меня. Я хватаюсь за ее руки, больно вжимая пальцы в запястья, заставляя сестру зашипеть от боли. Но больше она никаким образом не выражает то, что я причиняю ей дискомфорт. — Давно. Несколько лет. Три года. Нет… четыре, — отвечает она самым равнодушным голосом, на который только способна, но даже если бы я не могла ее чувствовать, я знала бы, что она нервничает. Четыре года – роковой для нас срок. Почти рекорд моей ненависти. – Сейчас их все труднее контролировать. Я молчу в ответ: мне нечего сказать. Пытаюсь отстраниться – мне так хочется вырваться из этого плена, но каждый раз что-то удерживает меня на месте. Я чувствую, как Меда тянется ко мне, и что теперь никакое желание сбежать не остановит ее, и мне слишком сложно противиться. Молчание затягивается, кажется почти осязаемым, зависает в воздухе комнаты, и из-за него я еще ярче чувствую странную перемену, произошедшую с сестрой. Я могла бы спросить, могла бы схватить ее за плечи и вытрясти правду, но мне нет до нее дела – вообще, какое мне теперь дело до этой чужой женщины? Ведь все, что происходит сейчас – лишь иллюзия, и через несколько часов она рассеется. — Беллс, — она нарушает молчание, и голос Меды звучит непривычно хрипло. Смотрю на нее, и неспешно, но решительно высвобождаюсь из ее объятий, чтобы оказаться напротив, сидя все на том же коврике, поджав под себя ноги. Отчего-то напрягаюсь: по телу проходит холод, и я едва удерживаюсь от того, чтобы не вздрогнуть. Усилие получается титаническим, что-то сдерживает дыхание, и мне так и хочется кинуться к сестре, схватить ее за плечи, встряхнуть, после чего заорать, чтобы она не томила, говорила как можно скорее. Кажется, она чувствует это желание. А я чувствую такое глубокое сожаление, как никогда – из-за того, что пошла у нее на поводу, из-за того, что оказалась здесь с ней, из-за того, что не уничтожила ее в себе так, как хотела, а позволила ей вернуть себя. Сука, моя сестра последняя сука, и она в который раз меня в этом убеждает. — Я беременна, — кажется, эти ее слова будут преследовать меня всю жизнь. Сказанные хриплым, почти дрожащим шепотом, перечеркнувшие все, что когда-либо нас связывало. Моя Андромеда беременна от грязнокровки. Теперь пути назад нет и быть не может – она окончательно сделала свой выбор, в который раз вытолкнула меня на второй план. А ведь я едва не доверилась ей снова. Сама не замечаю, как поднимаю руку, только звук громкой пощечины более-менее приводит меня в себя, напоминая о том, что мне нужно дышать. — Шлюха, — вырывается у меня. – Подстилка грязнокровки. Я смотрю в ее лицо, но не вижу его. Напряжение достигает предела: мои руки сжимаются в кулаки, в висках стучит кровь, дыхание снова останавливается, а перед глазами все смазывается. Где-то в моей голове пролетает мысль о том, что нужно достать волшебную палочку, покончить с ней раз и навсегда, но руки не слушают меня, ноги кажутся ватными, но еще через миг меня начинает распирать от гнева. Я даже не замечаю того, как протягиваю руку – Меда, кажется, даже пытается отстраниться, но не успевает, и я хватаю сестру за волосы, резко притягиваю к себе. — Больше никогда, слышишь, никогда не смей ко мне приближаться, — рычу я. Слова произносятся очень медленно, тихо и отчетливо, и я ощущаю, как они отпечатываются в сознании сестры. – Мразь. Хочу ее оттолкнуть, но только сильнее хватаю волосы на затылке, царапаю ногтями кожу головы. Кажется, с губ Андромеды даже срывается непроизвольный хрип – она больше не может справляться с болью, но больше никак не показывает это. А я не слышу ее. Знаю, что могла бы, но сейчас во мне настолько много собственных чувств, что они заглушают все, что исходит извне. Меда пытается что-то сказать, и на миг я вижу в ее глазах отражение собственной внешности, а еще бесконечную боль, но мне это лишь в радость, Мерлин подери, как же мне хочется, чтобы она захлебывалась этой болью, сходила от нее с ума, рвала на себе волосы. Чтобы однажды просто не пережила ее, и, узнав об этом, я освободилась навсегда. Я поднимаюсь на ноги, тащу сестру за собой, и даже не осознаю, сопротивляется она или нет, а когда понимаю, что моя рука не выдерживает вес Меды, то просто швыряю ее на пол, совершенно не заботясь о том, что с ней случится. — Убей себя, — шиплю я. – Сделай услугу нам обеим. С этими словами я разворачиваюсь на каблуках и направляюсь к выходу из комнаты, а потом из дома, совершенно не различая перед собой дороги, не задумываясь о том, что снегопад за окном никак не сочетается с моей одеждой. Главное, что это конец — больше она меня не потревожит. Никогда. Над Ирландией идет снег, больше напоминая какой-то медленный сон, и во мне что-то обрывается – я спешу аппарировать, чтобы больше никогда не вспоминать об этом месте.