Группа поддержки "Выживших"

      Беги. Беги отсюда, пока ещё не совсем поздно. Они сдохнут, ты сможешь убить их по очереди, тебе хватит сил. Сколько здесь километров от города? И какое время понадобится на провальный побег, ломая под собой ветки, минуя лес, окруживший поместье?       Деревья, эти проклятые деревья повсюду, лицо в царапинах от ударов ветками, на верхней губе запёкшаяся кровь. Приятно жгучая боль на обмороженном лице. Жалкие остатки Пожирателей, шедшие со всех сторон света, не замечающие ничего вокруг. Желающие обрести покой, перестать мучиться от непрекращающейся боли в руке и ломоте во всём теле, не сходить с ума каждую ночь и утро, теряя сознание, ударившись головой об пол собственной гостиной. Им страшно и волнительно. Они слетаются как мухи, учуявшие трупный запах.       Во время войны Малфой не раз видел чёрные неподвижные валуны, лежавшие посередине улицы, а на деле это оказывались мухи, облепившие покойника. Стоило ему подойти ближе, как этот жуткий рой открывал не менее лицеприятную картину. Теперь он чувствует себя альтернативой трупа. Окружающие обступают его, воруя вечно ускользающую жизнь.       — Всё что мне нужно, это уйти.       Ему не страшно, скорее чересчур не по себе. Да и сбежать уже не получится, у него нет возможности переиграть случившееся. Наступил тот день, когда он уже не может сопротивляться и сила воли, наработанная несколькими месяцами, внезапно превращается в ничто. Одетые в чёрные плащи люди нисколько его не заботят, наоборот, ему внезапно становится глубоко всё равно. Сами стены давят. Переносица пульсирует, будто он получил жесткий удар в лицо, на самом деле это адренали, бьет в сосуды и будоражит тело.       — Чтобы сбежать, тебе придётся отрубить шестьдесят пять повёрнутых на всю голову Потрошителей.       Забини в непривычном оживлении, его рука не болит как прежде, он стягивает с себя капюшон, скрывающий лицо с широкими скулами, и смотрит на Малфоя, как не на равного, а на нечто устрашающе восхитительное, будто сейчас Драко начнёт доставать из рукавов птиц или, того хуже, рассыплется, подобно Волдеморту, в пыль.       — Почему не шестьдесят шесть? — впервые Драко пожалел, что отказался от плаща, сейчас ему бы ни помешало скрыть свои эмоции капюшоном. Его лицо бледнеет, на висках блещет пот, влажным рукавом раз за разом он промакивает лоб.       — Потому что если ты захочешь избавиться от меня, я уничтожу тебя первым.       Малфою больше не требовалось напоминать себе, кто друг, а кто враг. Все до единого в этом поместье соперники, даже он сам, в первую очередь.       Разговоры Пожирателей были слишком короткими, скорее вообще отсутствовали, все чего-то ждали и не тратили силы на речи. Малфой не думал о том, что их услышат, в отличие от Забини, говорившему всё тише. Зачем это? Неужели переживает, что их заподозрят в заговоре? Если что-то пойдёт не так, это заденет Блейза в первую очередь, на нём сорвутся все Пожиратели, но Драко это даже на руку, он позволит им думать, будто их связывает многолетняя дружба. В кругах Пожирателей смерти это подобно родству, если не больше.       — Зря ты сомневаешься во мне.       В шее снова хрустят кости, серость перед глазами сменяется слишком яркими вспышками, кадр за кадром он просматривает сюжет о том, как разламывает челюсть Забини пополам, не ровно, нет, на колотые осколки. Зубы, кровь, всё это коснётся его рук; он не выдержит: тошнота подступает к горлу, и вот снова в многообразии внутренних чертей появляется просто Драко. Но желание убивать не уходит. Он жмурится, открывает глаза и видит все в ином свете, кровь заливает образы, смешивая все в общую массу.       — Что, прости господи, ты собираешься делать? — Забини смотрит на него с подозрением, пытаясь разгадать, что поспособствовало резкой перемен в лице бывшего друга.       — Кажется, во мне живёт нечто более страшное, чем ты думаешь.       Вдоль стен стоят люди, он смотрит в пол у себя под ногами, демонстрируя незаинтересованность в дальнейшем разговоре с Блейзом. Его внимание ворует огромная картина с изображением окна, символизируя насмешку на то, что зал абсолютно не обустроен ни одним естественным источником света, за освещение отвечали огромные уродливые лампы, болтающиеся из стороны в сторону.       Вид написанного окна напомнил ему об одном человеке, которого он оставил в уже прожитой жизни, человеке, держащем в сжатых пальцах мёртвую птицу. Глубоко истерзанную особу, в чьём голосе звучало вечно что-то требующее, вызывающее неумолимую головную боль и максимальную степень неконтролируемого раздражения. О нём точно никто не вспоминает, никто не думает, где найти и стоит ли это делать, скорее всего, Драко Малфоя теперь вычеркнули из своих жизней все, с кем когда-то раньше ему суждено было пересекаться. Подобно номеру, в старой маггловской записной книжке. Номер по которому больше никогда не позвонят, потому что на тот свет еще не провели связь.       Люди, оказавшиеся с ним в столь несчастливый период, напоминали предшественников, живших рядом с ним в пансионе, хотя вполне они могли оказаться ещё хуже, ещё более отравленнее на всю голову.       — О, мистер Малфой, — коротышка из его страшных снов появляется перед ним абсолютно осязаемый и живой, — сэр, — кивок в сторону Забини, и тут же внимание его мелких мерзких глазок приковывается обратно к Драко.       Малфой смотрит на свои ботинки, ожидая, что весь зал наполнится кровью, а он начнёт чувствовать колючий комок гвоздей у себя в желудке. Вдруг всё происходящее это его очередной сон, многочисленный дурной кошмар? Он готов упасть на колени и умолять об этом, но крови нет, ничего не происходит.       — Вы мне снитесь?       — Я? — обиженно восклицает мужчина. — Да что вы, право, я не могу быть персонажем вашего воображения, сэр.       — Но вы мне снились, — он хватает его за воротник мантии, для этого ему приходится чуть согнуть колени и наклониться. — Я точно помню.       — Не может этого быть, сэр. Мы с вами не знакомы лично. Хотя я всегда гордился тем, что знал вас косвенно, через вашу мать.       Разжав пальцы, будто всё это время держал в руке дохлую крысу, он огляделся, стараясь понять, видит ли этого коротышку кто-то ещё или это плод его воображения, но Забини смотрел на того же самого мужчину, что и он.       — Для начала собрания всё готово.       Притронувшись ко лбу, Малфой стёр холодный пот и как можно незаметнее проверил на месте ли его волшебная палочка. Память, как проклятая, лихорадочно подкидывала ему образы мёртвой Грейнджер, лежавшей на кровати, и теперь её глаза были открыты, огромные пустые глазницы, обрамлённые длинными ресницами. Потерев пальцами переносицу, он ощутил сквозную боль от одного виска к другому. Что-то шло не так, он по-прежнему остаётся в своём сознании. Раньше ничего не стоило увидеть малоприятную картину, и он уже выходил прочь из своей головы, уступая место деспоту и тирану, теперь механизм сломался.       Чёрт возьми, что же мне делать.       — Я не совсем готов, кажется, я — ещё я.       — Если вы решили, что прах внутри вас заменил вашу сущность, то вы совершенно ничего не поняли. Отец выбрал вас, потому что менять пришлось не многое, внутри вы уже безобразно черны, господин.       — Блестяще, — промямлил Забини.       — Вы ошибаетесь, я не хочу больше находиться в своём теле.       — Вы уже почти мертвы, это с каждым произойдёт. Хотите, я ударю вас по голове, и вы отключитесь, тогда пройдёт не всё так болезненно?       Коротышка говорил с явной заботой и в его голосе не было ни доли иронии, он уже приглядывался, что бы прихватить потяжелее.       — Большое спасибо. Обойдусь.       Все эти люди, собранные подле него, вытягивали вспышки гнева, страха и предвкушения власти. Он ощущал в своих мыслях страшный беспорядок. Была опасность упустить тонкую нить контроля и захотеть чужой смерти гораздо больше, чем своей. Он старался зацепиться за любую мысль, какую угодно мысль, только чтобы отвлечься, но это совсем не удавалось.       — Друзья мои, мы нашли нашего идейного вдохновителя, — загорланил карлик. — Скольким гонениям и унижениям нас подвергал окончательно испорченный волшебный мир! Нам пришлось подстраиваться, работать, общаться и даже жить в одних домах с грязнокровками и предателями!       Гробовая тишина прокатилась по залу, больше никто не посмел раскрыть рта. Десятки глаз устремились на Драко, сверкая из-под капюшонов.       — Мы на кружке по вязанию, — бросил Забини через плечо, Малфой его не слушал, его занимали смотрящие на него личности, кто-то с деланным уважением, но большинство с ядовитым презрением, будто буквально каждому хотелось нажраться трупных остатков от Волдеморта и встать на его место. Да он бы с радостью, но за него уже все решили. Снова.       «Кто все эти неприятные люди?» — спрашивал он себя.       «Это убийцы, такие же, как и ты», — отвечал ему внутренний голос.       Как же он ненавидел этот голос, а теперь стал преизирать свой разум, стоило ему только понять, что этот навязчивей тембр не кто иной, как сам голос Малфоя. Изломанный и полный самозабвенной решимости на вид, он с гордо поднятой головой стоял посередине зала.       — Вы решили искоренить грязнокровных волшебников? — без особого интереса спросил он у молчавших.       — Нет, — ответили голоса синхронно, отрицание разразилось громом по залу.       — Войны больше не будет. Вы слишком больны и слабы для войны.       — Нам не нужна война, — от улыбки говорившего повеяло могильным холодом, — нам нужна месть.       — Вы... хотите убивать?       — Мы хотим уничтожить Поттера и всех, кто с ним связан. Министерство! Его друзей! Его почитателей!       Он и сам этого хотел, очень сильно, особенно в моменты, когда министерство забрало у него дом, деньги, имя, всё до последнего кусочка. Если бы не Макгонагалл, его вера в жизнь осталась бы далеко позади, он мог сразу вступить на путь мести, но старая стерва всё испортила.       — Половина из них уже покоятся в дурдоме, возможно, вы этого не знали, пока были заняты ненавистью.       — Значит, мы добьёмся, чтобы они сдохли! Все сдохли!       Люди в чёрных капюшонах кричали, вскидывали руки вверх, Малфой понимал, что разговаривает с сумасшедшими, в какой-то момент ему даже стало интересно и захотелось поставить всем диагноз.       — Разве ты не хочешь убить Поттера? Если бы он бы мёртв, Люциус бы не накачал тебя этой дрянью, тебе бы не пришлось работать в пансионе и прислуживать Министерству, тебе бы не пришлось убивать родителей!       Они кричали, все кричали, стараясь доказать свою правду. Проблема в том, что их давно никто не слушал. Сложно смириться с тем, что из верхнего слоя общества, ты стал никому не нужным, изганнником. Они были униженными и уязвленными. Им было не до ума, что пансион, это единственное, отчего его жизнь наполнилась смыслом, несвойственная ему привычка к открытому выражению эмоций поспособствовала к сокрытию почти вырвавшейся насмешки на его губах.       — И Грейнджер, — как из ниоткуда встревает Забини и проворачивает секретный нож ему в глотку, — может быть только твоей, если ты уничтожишь всё вокруг. Ей будет некуда пойти, она останется с тобой, тебе не придётся лишаться её.       — Что ты… — Малфой смотрит на Забини, замечая страшный блеск в его глазах: жажда мести. Его друг, бывший друг, верит в то, что говорит, зрачки в карих глазах расширяются, будто перед ним восстало из прошлого всё, что пришлось пережить. — Заткнись нахрен!       Он еле сдерживается, чтобы не ударить Забини по лицу, желая выбить придурь. Ему хотелось, немедленно заставить всех заткнуться. Кровь застилает глаза, пахнет жжёной плотью, кинь спичку и всё вспыхнет.       — Мне кажется, или здесь не хватает девки с чёрными волосами? — насмешливо цедит мужской голос, Малфой вначале не может определить, кто это говорит. В голове гудит, приступ не проходит, ему кажется, он сейчас ослепнет.       В мгновение тело каменеет. Мысль о Паркинсон столь же губительна, как попытка убежать. Стараясь гнать от себя необратимость в сознании, он представляет, что бы могло быть, не уничтожь он её несколько недель назад. И пусть в глазах Забини он выглядел спятившим окончательно от воздействия яда в организме, Малфой таким не был. Его руки до сих пор помнят, какого это: прикасаться к мёртвому телу, некогда хранившему душу его бывшей женщины, тяжесть её тела всё ещё преследует. Открытые глаза с закатившимися зрачками и то, как он положил её у скамейки, а потом возвращался туда несколько раз, боясь оставить ее одну. В нём ещё не совсем умер человек, и, если чувств в настоящем Паркинсон в нём уже вызвать не могла, воспоминания стояли стеной и их невозможно разбить. Напоследок ладонью он притронулся к её ещё тёплым губам и потом поцеловал эту самую ладонь, будто забрал кусок ещё уцелевшей души.       — Она мертва, — Забини ответил за него, стараясь скрыть затянувшееся молчание.       — Не выдержала ждать, когда же мы наконец соберёмся? — скалился кто-то из толпы, наконец Малфой увидел этого мужчину, тот опустил капюшон.       Говоривший, стоящий к нему ближе остальных, недомерок, которому пришла в голову гениальная мысль, кинуть в Драко незатушенным окурком, слово «трус» играло на его растянутых в улыбку губах. Высокий, чуть страшнее Драко, он был редким гостем в доме Малфоев, но Драко его помнил, их родители общались, заставляя своего сына подражать ему извечно. Долгого ответа ждать не пришлось, если бы Малфою было под силу совладать с собой, прошлому Малфою, естественно, который бы начал говорить, что-то доказывать, раньше речь была его главным оружием. Но извините. Не сегодня.       — Нет, я её убил. — Малфой на мгновение прикрыл глаза, будто решая слишком сложную задачу, требующую уединения; вытащил палочку из кармана и взглянул на Пожирателя, скрывающего своё лицо обратно накинутым капюшоном. — Авада Кедавра! – просквозило из его губ, и вспышка света озарила комнату. Вся ненависть передалась из сердца в руку, ему даже не пришлось долго принимать решение.       К Драко кто-то подбежал, чтобы схватить за руку, но было поздно, а кинувший окурком упал навзничь, как мраморная статуя. Получив плевок на своё мёртвое тело, улыбка Драко осквернила смертельность момента.       По телу распространилась приятная дрожь, значит, он ещё не умер, во всяком случае, это неокончательный вердикт. Убийство действует странным, страстным образом, он не испытывает больше угрызения совести, но и не теряет контроль над собой. Отныне не срабатывает ни один из защитных механизмов, ему приходится отвечать за все самому. Это приятное чувство и вызывало в нём дрожь, страх оказаться недовольным собой, больше не возобладал над ним, всё гораздо проще, когда ты не думаешь о последствиях своих поступков, зная, что изменить уже ничего не сможешь. Божественное ощущение.       Чувство зарождается внутри, паршивое и раздирающее, оно приходит на смену фальшивой уверенности в собственной нормальности, в собственной привлекательной значимости. И вот он стоит в окружении десятков людей, каждый смотрит на него, а в глазах никакой вины за то, что испортили ему всю оставшуюся жизнь. И убить их он не в силах, скорее они убьют или проникнут в пансион и разрушат единственное, что ему было дорого. Мир, успевший стать действительно важным.       Вначале несколько Пожирателей поселились в его доме, точнее пригласили его к себе, выглядело это как масонский сбор неудачников, мрачных и угловатых мужчин, носивших непримечательный одежду и имеющих незаметную внешность, граничащую с невидимой жизнью. Самым что ни на есть бесполезным существованием.       Метки на их руках заживали моментально, словно Драко являл собой эпицентр того, что им было всю жизнь нужно и теперь они обрели покой, как глисты-паразиты, вгрызшиеся в покойника и снедающие его до самого окончательного истлевания. Не станет Драко, не станет и их.       Но он не был настолько верен здоровому будущему волшебного мира, чтобы уничтожить себя. Больше собственная смерть не входила в его планы.

***

      — Он уехал, Грейнджер.       Исполнилось ожидаемое, в момент зарождения к Малфою скоропалительных необъяснимых чувств, ранее не испытываемых, она заранее знала, чем это может кончиться и сколько её воображение не рисовало исход, с каждым разом картина была страшнее предыдущей. Вскоре она поняла: желание делить время с малоприятным объектом не больше, чем привычка, но параноидальная мысль остаться одной глушила остальное.       Макгонагалл даже не смотрит в её сторону, если она продолжит в том же духе, не заметит тень страха, пробежавшую по лицу Грейнджер, случится что-то непоправимое. И все ощутят то самое чувство потери. Влажными руками поправив растрепавшиеся волосы, она делает несколько шагов навстречу. Будто если подойти ближе, всё станет понятнее. Боль рассеется. Ближайшие месяцы станут маловажными, никчёмными, вытекут из головы с лёгким носовым кровотечением.       — Уехал? — голос дрогнул. Громко сглотнув, она произнесла одними губами. — Насовсем?       — Да. Насовсем.       Длинные сухие пальцы, подцепляют со стола кипу документов, находят два листа с подписями и печатями, при этом Макгонагалл всё делает молча, будто рядом с ними стоит гроб и разговаривать неприлично. Грейнджер не сводит взгляд с написанного, узнав знакомый почерк, а перед глазами всё плывёт, плывёт, не имея шанса собраться в общую картину настоящего. Ей хочется почувствовать поддержку, холодность профессора, даже не желающей взглянуть на неё, тяготит.       Почему она так ведёт себя…       Будто прочитав ее мысли, Минерва поднимает на неё непроницаемый взгляд. Всё моментально становится на свои места. Малфой ей всё рассказал. Теперь у неё нет покровительства от этой женщины, теперь она потеряла её уважение, навсегда.       «Мне плевать, что вы обо мне думаете», — твердила Грейнджер про себя.       — Прочитайте.       Грейнджер не сразу решилась опустить взгляд на идеально белую бумагу, имеющую вмятины от грубого почерка, буквально изорвавшего лист насквозь. Вдавленный текст способен был прочесть даже слепой, прикоснувшись лишь пальцами.       Лечение окончено… Пациент абсолютно здоров…       — Что? — её голос срывается, словно она получила удар кулаком в грудь. — Что это?!       — Это ваша свободная жизнь, мисс Грейнджер. Наш сотрудник… наш бывший сотрудник Драко Малфой просил подняться к нему в кабинет. Там вас что-то ждёт. Если вы хотите, то можете сделать это немедленно, мне он не доверил остальную информацию. Как ни странно, — женщина не опустила взгляд, — у вас есть ключ.       Грубость сквозила в каждом слове. Так, должно быть, разговаривают с предателями, думала она, а может, с продажными женщинами. Кому ещё Малфой рассказал, перед сколькими людьми ей придётся чувствовать себя унизительно?       — Что именно он оставил?       — Вам никогда с Малфоем не приходило в голову, что у меня есть какие-то другие обязанности, кроме того, чтобы выслеживать вас?       Грейнджер не могла держать бумаги, не могла достать ключ из кармана, она не могла даже слышать, какую злостную гадость ей твердит Макгонагалл.

***

      Уехал.       Бросил.       Насовсем.       Малфой.       Жужжало у неё в голове и ей захотелось упасть на пол. Биться лбом, умоляя свою память забыть всё, что происходит. Зубами она вгрызалась в свой язык, стараясь не закричать. Как же она ненавидела этот день, этот месяц, эту жизнь.       Вставив ключ в замок с первой попытки, она жёстко повернула его дважды, чуть не погнув тонкое ушко. Дверь распахнулась, обдав холодным затхлым воздухом, на секунду зажмурившись, она сглотнула желчь, подступившую к горлу.       Первым, что бросилось в глаза, был цветок в горшке, принесённый ей лично специально для Малфоя. Вбежав, она схватила его, почувствовав холод и влажность раскрашенной глины, цветок недавно полили. На столе лежало письмо, на конверте отпечаталось дно от глиняного горшка. Она аккуратно подняла его, не читая подписи, сжимая, словно это шея Драко, и решительно зашагала к выходу.       Перебирая бумажку за бумажкой, сожалея, что конверты липнут к её мокрым пальцам, а не летят прочь, она читала знакомый почерк незнакомого человека. Он оставил договор на свою квартиру, небольшую сумму денег и записку.       Не оборачиваясь, она вышла из кабинета, не закрыв за собой дверь. Перед глазами образы сменяются один за другим: Малфой, Малфой, Малфой, будто ничего примечательного с ней больше не происходило.       — Скоро всё закончится. Больше в наших встречах не будет смысла.       — Ты будешь думать обо мне?       Её пальцы выводили круги на его виске, будто отмеряя пулевое отверстие. Неизвестно, что побудило её прикасаться к нему, и она поспешила отнять руку. Но он воспрепятствовал.       — Возможно, — тихо сказал он.       Он не скрывал, как ему приятно от прикосновения знакомых рук, оттого что она стоит рядом. Хотелось заглянуть ему в глаза, ведь что-то же помешало сказать ему: «Никогда», он отступил от неё, медленно отвернувшись, показывая свою прямую спину.       — Получается, что…       — Из этого ничего не получается.       Он сказал это с такой истинной уверенностью, присущей только ему. И абсолютно точно верил в свои слова, отчаянно и бескомпромиссно. Стоило ему повернуться к ней и бесстрашно посмотреть в глаза. Именно так он раз за разом разрезал её на куски, стирая Малфоя, который иногда проявлялся через изменившееся сознание.       — Уйди из моей головы!       Схватив все письма в одну руку и ей же прижав к себе цветок, свободной рукой она ударяет себя по щеке с такою силой, что перед глазами потемнело. Слишком тесное платье, слишком тесные кости, лёгкие. С каждым шагом она расправляет сгорбленную спину всё ровнее. Ей было у кого учиться, играть лживые спектакли. Открытый рот жадно поглощает воздух. В сердце зарождается глухая пустота.       Не быть ей больше душевнобольной. Не быть ей больше Гермионой Грейнджер. Больше нет ничего, она труп. Мертвец, застрявший в мире живых.

***

      У неё было письмо, написанное от руки, голос Малфоя, витающий в голове отрывистым, недружелюбным тоном. Именно таким он разговаривал с ней в больший период времени, ей все казалось, что его никогда и не было, а она крепко обнимала и целовала утекающий сквозь пальцы песок.       Собрав свой единственный потрепанный чемодан, в который уместилась вся жизнь, она вышла из пансиона, стараясь не оборачиваться, несмотря на ощущение десятка взглядов спину. Пули зависти, страхов, непонимания и неодобрения.       От чувства смерти не избавиться, она упадёт под первый пустой вагон или свернёт шею на лесенках станции, — звучало у неё в ушах, хотя никто не произнёс ни слова. Даже сегодня, вспоминая о том, как она покидала место своего сумасшедшего помешательства, её руки дрожали. Она не могла объяснить своим друзьям, почему уезжает, поэтому её отъезд казался просто немыслимым ослиным упрямством. Увидь Малфой её в тот момент, он бы рассмеялся над одержимостью сбежать вон. Если бы он только знал, как стоя на весенней, только выросшей траве, она делала шаг за шагом, утопая каблуками в сыром грунте, с трудом передвигая ноги. Скованная обидой и дрожью, держа чемодан почти атрофированной рукою. Всё её тело будто разделено на части. Этот уход обратился целой вечностью. Её маленькой личной смертью. Она шла, а в ушах звучал его мёртвый отзвук голоса:       — Мне кажется, я достаточно хорошо помню вас без большого количества одежды, можете не прикрываться.       — Если ты воспримешь мою агрессию с покорной благодарностью, то я возненавижу и тебя. Принимать, значит любить. Не люби, никогда и ничего не чувствуй.       — Ты нужна мне!       Войдя в пустой вагон-ресторан, она взглянула на мужчину, разливающего напитки сразу в три стакана для невидимых гостей. Покрасневшие от слёз глаза ослепили часы на крепкой мужской руке, такие же были у Малфоя. С недавних пор почти все её мысли вертелись около этого бледного высокого раздражительного мужчины. Она села за абсолютно свободную барную стойку, поджала ноги, поставив носки туфель на выемку ножки от барного стула и проскользив каблуками вниз. Высоченный бармен ростом где-то под два метра, совершенно не обращая на неё внимания, перестал заниматься напитками и что-то лениво протирал у себя на полке, кажется, это был бокал или стакан, если честно, она пришла сюда не затем, чтобы заказывать себе алкоголь, кофе или даже воду, она просто хотела сбежать. Сбежать из пустого купе, избежать возможности лишних встреч в вагоне, не дай бог, кто-то захочет поговорить с ней, стоит только открыть рот и оттуда польётся поток скрытых, запретных, совершенно никому не нужных слов и в каждом предложении будет сомнение, жалость к себе и, возможно, даже слёзы. Мужчины не любят женских слёз, чем дальше идёт жизнь, тем она больше ощущает себя сверх сильной, сверх неженственной, каким-то бесполым существом. Желание не испытывать больше никаких чувств настолько огромно в ней, что подавляет сущность. Подавляет её саму.       Его письмо, аккуратно развёрнутое и положенное перед собой, теперь это её библия, её учебник. Как только становится более невыносимо, чем в обычную мучительную минуту, она читает его. Буквы сливаются с бумагой, проникают в ладони и пропитывают руки теплом, иначе слишком холодно, иначе голос срывается, начинается мольба в пустоту.       Мой мерзкий характер не позволил сказать тебе многое.       Изначально я не собирался ничего объяснять, если бы я знал тебя лучше, то мог положиться на то, что, узнав о своём освобождении, ты тотчас сбежишь в другую страну и постараешься никогда не вспоминать о произошедшем. Хотя я отвратительно плохо тебя знаю. Настоящую тебя я не знаю вовсе. Поэтому могу иметь надежду на то, что письмо написано не в пустоту.       Если я расстроил тебя, то разве это так уж удивительно? Других эмоций я вызывать у людей не умею. В отличие от тебя. Ты обычный человек, Грейнджер, гордись этим. Ты самая каноничная женщина, которая была у меня. Поэтому я тебя и запомнил.       Я собрал чемоданы, я на взводе. Я не хочу уезжать.       Почему я не теряю рассудок, почему я ещё могу всё это помнить.       Остерегайся Забини, знаю, ты думаешь, он друг. У нас нет друзей, ни у тебя, ни у меня. Люди с меткой будут хотеть только одного: выпытать у тебя моё местоположение, долго им искать не придётся. У меня выбора нет. У тебя есть. Я завидую Гермионе Грейнджер, кто бы мне сказал это несколько лет назад, я бы не поверил. Семья тебе не нужна, создай новую, свою. Пожалуйста, не испорти полученную возможность. Я буду думать о тебе, поскольку сложно забыть тот урон, который мы нанесли друг другу…       В жизни от меня всегда мало что зависело, родители делали выбор за меня, Паркинсон любила меня только тогда, когда я был удобным. Дав мне возможность решать судьбы других, помогать незнакомым и малознакомым мне людям, Макгонагалл подарила мне новый виток жизни. Чувствовать себя значимым было мне необходимо.       Когда-то мне казалось, весь мир будет у меня в руках, а вышло, что он поимел меня. Прямо в задницу. Тебе мерзко это читать, на это, может, рассчитано.       Забини сказал мне, что мой фантастический талант — вляпываться во всякого рода дерьмо и тянуть всех за собой. Я признаюсь, что виноват в его выборе стать Пожирателем. Но не настолько.       Не смей остаться в пансионе по предложению Макгонагалл, а будь уверена, она предложит. Это хоспис, Грейнджер. Ты там умрёшь.       В доме детского временного содержание живёт парень по имени Элтон Кларк. Его должны забрать через месяц, убедись, что с ним всё будет хорошо, мне это важно. Если у тебя будет возможность и ты не совсем меня ненавидишь, съезди и узнай, хорошо ли ему в новой семье, его должны пристроить в следующем месяце. Я буду очень благодарен, если ты проконтролируешь этот процесс. Знаю, ты не любишь детей, знаю, что ты ни за что не забеременела бы от меня. Но я не прошу полюбить, я прошу постараться проникнуться лишь на время. Мне это важно.       Хорошо, что после меня ничего не останется.       Если мы встретимся когда-нибудь, я буду слишком не я, чтобы разговаривать с тобой или узнать тебя. Прости.       Не вздумай сделать то, о чём думаешь, проходя мимо водоёмов, не убивай единственного человека, видевшего во мне не только плохое.

***

      Деревья, затем дома и вновь деревья, длинные, тянувшиеся своими макушками прямо в небо. Забраться бы на них высоко-высоко и коснуться облаков. Солнечные блики падают на лицо, заставляя жмуриться. Она надевает чёрные солнцезащитные очки и стучит пальцами по горшку с цветком, стоящим на коленях. Чёрная длинная юбка открывает середину икры, серая блузка с закатанными рукавами ещё хранит на себе запах хозяйственного мыла из пансиона.       — Мисс, куда держите путь?       — Простите? Полноватая женщина лет шестидесяти ставит две сумки рядом с Грейнджер. От неё пахнет старинными духами, а на голове приколота крохотная шляпка, украшенная чёрной сеточкой.       — Вы так увлечённо смотрите в окно, мне показалось, вы подгоняете поезд ехать быстрее.       — Да. — Она отодвинулась. — Присаживайтесь, я в самом деле задумалась. Ещё раз, извините.       Усевшись напротив Грейнджер, женщина с нескрываемым воодушевлением осмотрелась. Должно быть, ей тоже хотелось приехать в пункт назначения как можно быстрее.       — Я еду к своему внуку, ему исполняется шестнадцать, — добродушно улыбнувшись, женщина роется в сумке и показывает Гермионе фотографию светловолосого, смеющегося парня. Как две капли воды его глаза походят на бабушкины.       — Он очень похож на вас, — вежливо замечает Грейнджер и, взглянув в окно, решается ответить на первоначальной вопрос. — Я еду в приют, в Хэмпшир.       Впервые за долгое время на неё смотрят с уважением, и она краснеет. Этот взгляд ей столь же непривычен, как разговор с незнакомкой. Долгое время приходилось общаться только с определёнными людьми, а после ухода из пансиона она вообще не разговаривала ни с кем дольше минуты. Обязывая себя на неприятное занятие лишь при покупке билета на поезд или заказывая обед в дешёвой забегаловке.       — Наслышана о нём, после войны там не осталось пустой койки, бедные дети. — Убирая фотография в сумочку, женщина не теряла энтузиазма разговорить свою спутницу на ближайшие часы. — Вы новый патронаж?       — Нет, — Гермиона поджала губы, — что вы, я еду забрать… кое-кого.       — Что ж, все дети заслуживают быть в семьях, надеюсь, ваш муж…       Вцепившись пальцами в цветочный горшок, Гермиона рассчитывала набраться терпимости.       — У меня нет мужа. У меня нет семьи.       Женщина замолкла и посмотрела на неё сочувствующим, отвратительно жалостливым взглядом. Всё встало на свои места, следы уважения испарились. Должно быть, чересчур радостная дама не сразу заметила, что на её руке нет помолвочного или обручального кольца, её пальцы абсолютно оголённые и одинокие, как и их обладательница.       — Простите меня, я не хотела… В любом случае ребёнок должен расти в хороших условиях, приют такого не даст. Кого бы вы ни выбрали, ему очень…       — Его зовут Элтон, — Грейнджер ухватилась за один из лепестков цветка и услышала сочный хруст. Спохватившись, она испуганно взглянула на свою ладонь, сжавшую оторванную зелень, будто там должно быть много крови. — И мы будем семьёй.       — Красивое имя. И ваш цветок.       — Я принесла вам цветы.       — Решили, что у меня аллергия на гортензию и я погибну? —       Нет. Просто мне показалось, вам здесь не хватает цветов. Здесь, как бы понятнее выразиться, мёртво.       — Да мэм, я тоже так думаю.       Грейнджер дорожила и боялась потерять старый цветок, единственное доказательство, что Малфой умеет сохранять жизнь. А она нуждалась в этом, как никогда. Ей казалось, весь смысл существования таится в хрупком цветке. Во влажную землю она зарыла записку, сохранённую и благополучно спрятанную в манжетке платья, ещё во времена её былой одержимости. Она сжала глиняный горшок крепче крепкого, боясь, что выронит. Оставлять записку не было смысла, она помнила каждое слово наизусть. Обычная игра, пьяная игра. Способная заставить Малфоя выронить признание.       «Когда в моей жизни появилась Грейнджер, я подумал: «Что это, чёрт возьми, за дура!» И знаете, я до сих пор так думаю, но она начисто вытерла мою тлю в голове, заняв всё свободное место».