Группа поддержки "Выживших"

      — Профессор, мне нужно уехать отсюда немедленно, моё назначение было ошибкой, вся ваша уверенность во мне оказалась на деле пустой фантазией.        Бывший ученик и его учитель сидели молча, а между ними удобно расположилось колющее, разрастающееся с каждым пойманным взглядом, притворство. Иллюзия того, что мнение другого им крайне интересно.        Макгонагалл поправила шпильку в волосах. Уставшая после длительного заседания в Министерстве, она не ожидала быть застигнутой Малфоем в пансионе, да ещё в такой поздний час. По всем правилам хорошего тона, молодой человек должен был оговорить заранее время встречи и пожелать оставить уставшую, далеко не молодую женщину, чтобы та смогла набраться сил, но к Малфою слово «хороший» никак не вязалось.       — Драко. — Она почувствовала взгляд его укоризненных глаз. — Малфой, у меня складывается подозрение, что вы приняли это неразумное, на мой взгляд, решение, руководствуясь своей характерной чертой: вспыльчивостью. Поддавшись неведомому мне порыву.       — К чёрту ваши… — он осёкся, свет от окна, пролегавший между ними, служил разделительной чертой, Малфой положил руки на стол, нарушив допустимую дистанцию, — прошу прощения, – выдавил он. — Я всё продумал, в пансионе много сотрудников и без меня, когда мы только начинали, может быть, во мне и был смысл, но в данный момент времени я не вижу никакой необходимости оставаться в этих стенах.        — Вы лучше меня знаете, что у вас подписан контракт. И даже если бы, — она невольно взглянула на его левую руку, пытаясь представить метку под рукавом рубашки. — Повторюсь, если бы я захотела от вас отступиться, то всё равно не смогла бы это сделать.        — Думаете, я не знаю? Мне всё прекрасно известно, но так же вы можете уволить меня за несоблюдение трудового договора или по причине того, что я вас не устраиваю как специалист. А я даже не специалист, я самоучка, причём не очень успешный.        — Нет, и закончим на этом.       Профессор, находясь в своем законном кабинете, за своим рабочим столом, почему-то испытала желание выйти первой, почувствовав себя лишней в этом темном помещении.        — Да кого хрена вы… — он вскочил со стула, оперевшись руками на стол, и навис над Макгонагалл. Несмотря на его ожидания, она даже не отодвинулась в сторону и не подняла на него взгляд, а уставилась ему в уровень грудного сплетения.       — Можете залезть на стол, Малфой, и принародно облить грязью всё Министерство, меня, мисс Грейнджер, но я не позволю вам выйти из стен этого здания, будучи простым волшебником. Вы были, есть и будете специалистом пансиона. Это не обсуждается.        С каждым её твёрдым словом он опускался обратно на стул, подавляемый неожиданной волной покровительства. Если бы его мать вела себя со своим мужем и сыном равносильно этой женщине, то ничего, что сейчас с ним происходит, не было бы. Постепенно слова Минервы собирались в его голове в общее предложение, и как только последний отголосок был вымученно принят, Малфой сжал руками воздух.        — При чём здесь она? — прорычал он, наблюдая, как над полоской света из окна витает пыль.        — Вы сможете оставить женщину, которой не безразличны?        Да какого хрена! Дряхлая развалина, возомнившая себя всезнающим оракулом, будет тыкать в него сомнительными предрассудками. Он не должен ничего чувствовать, у него права нет даже на симпатию.        — Я убил свою мать. Я убил…        — Да? — она перебила его, подловив, как тупую толстую мышь за хвост. Если бы она только могла знать, как мутнеет у него внутри, от её уверенной, самодовольной мины на лице.        — Помните, вы спрашивали про ленту в волосах моей матери? — он не хотел говорить об этом, но желание сбить Макгонагалл с толку превысило всё остальное, копившееся годами внутри. Опасение быть разоблаченным в смерти Паркинсон, не давало покоя. — Молчите? Конечно, вы помните. – Он медленно потянул шею, благодаря чему последовал хруст позвонков. - Моя мать вела дневник, вычурную коричневую книжку, страниц в триста.        — Вы своровали у родной матери личную вещь?        — Мне даже интересно, насколько низко я валяюсь в ваших зашоренных взглядах, – сморщив нос, будто в помещении дурно запахло, он продолжил. - Когда в доме обстановка сделалась совсем невыносимой, я стал как можно больше времени проводить в саду, где росли её любимые уродские кусты с цветами и стояла старая беседка. В один из дней я чувствовал себя отвратительно, должно быть, яд отца начал действовать. Голова дико кружилась, я споткнулся и почти упал, с трудом успев схватиться за столик. Странно, что именно благодаря отцу я узнал секрет матери. Худший из её внутренних демонов. Дневник был прикреплён клейкой лентой, под столом, мне пришлось потрудиться, чтобы снять с записной книжки чары, скрывающие текст от посторонних глаз. Все предметы вокруг шатались, буквы плыли перед глазами, еще немного и меня бы вывернуло.        Малфой затих, будто взвешивая, стоит продолжать говорить или нет.        — И? — Минерва не выдержала долгого молчания.       — Там было написано про отца, каким образом ей пришлось вступить в брак с ним, по какой причине она ненавидела своего ребёнка, походившего во всём на Люциуса. Как каждую ночь, пеленая маленького Драко, она перевязывала свёрток белой лентой, подаренной лично новоиспечённым мужем и как несколько раз поднимала ленту выше, в желании затянуть её потуже, чтобы субъект, из-за которого она подвергла себя жизни с нелюбимым человеком, был уничтожен.        — Мать любила вас, Малфой. Если прожив часть своей жизни, вы еще не поняли, что человек способен меняться, вы многое упустили.        — Может быть, очень может быть, но было уже слишком поздно. Я прочитал это после… после известных нам событий. Когда вы ещё не успели забрать меня в Министерство, когда "любящая мать" травила своего дрожайшего сына. Она якобы сожалела, боялась, что ребёнок мог что-то чувствовать, и поэтому со мной пошло всё не так. Какая же она была глупая, глупая женщина. Её желание избавиться от меня в детстве, никак на мне не сказалось. Со мной всегда всё было не так, потому что я их сын.        — Почему вы заговорили об этом именно сейчас?        — А почему вы не предупредили Гермиону Грейнджер о том, что используете её, как мой якорь?        — Что, простите? — Макгонагалл заледенела, уставившись в стену позади Малфоя.        — Просить её втереться ко мне в доверие, чтобы иметь шанс управлять мной через посредника. Вам не кажется это, — он сделал вид, что задумался, и выплюнул последние слова буквально на стол, — подлым, профессор?        — Совершенно не понимаю, о чём вы.        — Мне очень жаль, что она не докладывала вам всё о наших взаимоотношениях, если таковые имелись, конечно. Ваш план не удался. В отличие от вас, я нашёл в себе силы признаться, насколько низко можно пасть, желая защититься благодаря чужим страданиям. И вам ли не знать, что она была абсолютно здорова ещё в середине нашего курса. Эта девушка оправилась моментально, но вы решили по-другому. А теперь извините, кажется, я её испортил. Больше нет мисс Грейнджер, осталась лишь оболочка.        — Что вы имеете в виду? — холодно спросила Макгонагалл.        — Я знал, какую боль приносит Грейнджер потеря связи с родителями и воспользовался этим. Всю эту чушь, как я одинок и брошен, что чувствую, будто могу измениться, а мать, лежащая в гробу, станет мне ближе всех в этом мире. Женщины любят подобный бред. И мне самому начало казаться правильным такой посыл мыслей. Хотя никаких шансов исправиться у меня не было, по правде говоря. Не до нашей первой встречи. Не сейчас. Никогда. Моя мать мертва, и ей остаётся только и делать, что лежать в могиле. Мёртвые не должны думать о живых, особенно если их вина неискупима.        — Разве вы не догадываетесь, что мёртвые всё о нас знают?        — Однажды я увидел лишь сон о стоящих надо мной убитых родителях и, знаете, что? Я чуть не усрался, всё пытался различить: это хренотень в моей голове или реальность.        — Вы не смеете выражаться при мне такими словами, Малфой. Вы преподаватель.        Женщина жестко вздёрнула свой подбородок и испытующе посмотрела ему в глаза, но стоящий напротив парень сдаваться не собирался.        — Разве вы бы могли представить, как легко можно подавить Драко Малфоя, используя обычную девушку, готовую на что угодно, чтобы выбраться из пансиона и начать нормальную жизнь? Ваш страх предоставить меня самому себе, а точнее, — он быстро закатал рукав, оголяя метку, — отдать его разум сумасшедшей идее воссоединения последователей ублюдочного Волдеморта. Что вы не перебиваете меня? Теперь сквернословить стало приемлемым? Боитесь? Вы боитесь его? — на лице Малфоя появилась улыбка, болезненная, граничащая с оскалом. — Он вас обманул, неужели вы решили, что ему будет «удобно» иметь связь с девушкой, которую он терпеть не мог всю свою сознательную жизнь? Даже забавно, как легко мне удалось понять, зачем вы отправили её именно ко мне.        — Замолчите немедленно, я не позволю разговаривать с собой в таком тоне!        — Самым увлекательным было подстраивать живого человека под него, использовать любой способ, пытаясь сломать и подавить близкую подругу главного врага! Поттер, должно быть, даже поверил, что я могу ей помочь. А потом и она поверила и убедила в этом вас!        Малфой не слушал ее, стараясь подавить, перекричать. Ему надоело играть в повиновение, которого никогда не было. Откровенно задолбало всю свою жизнь быть кем-то ведомым. Он напоминал себе человека, стоящего на мостике и смотревшего на бегущую реку, испытывая реальное ощущение пловца, а по сути человека вовсе не двигающегося, поддавшегося иллюзии, ничтожества.        — Да как вы смеете делать такие предположения!        — Это было совсем не сложно, профессор. Найти правильные мысли, нашептать их в неправильную голову. Закрепить поцелуем.        — С чего вы решили, что ваши мысли верны?        — В моём мире нет альтернатив. Больше нет.        — Малфой, это… это абсурд, всё, что вы сейчас говорите. Я вас не боюсь. Мисс Грейнджер мне очень дорога, и я бы никогда!.. Слышите, никогда…        Лживость женщины, смотрящей на него с отвращающим страхом, изводила его до чесотки в позвонках. Вначале она кинула ему в объятия жертву, а теперь смотрит своими огромными глазами, будто он с ночи до утра трахал её маленькую девочку. А он трахал, столько раз, сколько ей и не случится представить.        — Мисс Грейнджер, мисс Грейнджер, — напевал он, сжимая и разжимая пальцы на левой руке, стараясь заглушить боль. Свет из окна падал ему на лицо, выделяя глаза яркой полоской. — Я ведь… немного люблю её. Он любил больше, чем я. Удивлены?        — Малфой, почему вы говорите о себе в третьем лице? — не выдержав напряжения, профессор поднялась из-за стола, с вызовом посмотрев на него.        — Потому что рано или поздно его не станет. Уже совсем скоро. Вы пригрели огромную змею на шее, профессор. И если вы не отпустите меня, она вас задушит.

***

       Луиза Кларк, была найдена мёртвой, в палате интенсивной терапии, Малфоя уведомили о случившемся рано утром, почтальон с экстренным сообщением, барабанил в дверь до тех пор, пока ему не открыли.        В футболке и трусах, Малфой щурился от утреннего весеннего солнца. На голове у него было спутанное нечто из волос, наподобие высушенного горячим феном мертвого кота, одна прядь постоянно спадала на глаза. Собравшись с силами и взглянув на бодрого доставщика, он понял, что ему пора подстричься, научиться вставать рано и никогда, ни при каких обстоятельствах никому не оставлять свой адрес.        Дождавшись росписи, почтальон высокомерно посмотрел на Драко, приподнял брови, выражая своё неодобрение, и трансгрессировал, даже не извинившись за ранний визит.        Малфой никогда не читает писем, Минерва знала об этом, поэтому сову отправлять не стала. Его пальцы с трудом справлялись с запакованным бумажным конвертом, перемотанным бечёвкой и украшенным печаткой с изображением лебедя (новый символ пансиона).

       Предназначено: Драко Малфою.

       В ночь с 10 на 11 марта Луиза Кларк была обнаружена в бессознательном состоянии. Были предприняты все возможные меры по восстановлению её жизнеспособности, но, к сожалению, ваша пациентка умерла от асфиксии. Предупреждение: Письмо самоликвидируется через десять минут после его вскрытия.

      С уважением, Минерва Макгонагалл.

       — Она не моя пациентка. Ты сама говорила, она не может быть моей пациенткой, пока находится в таком состоянии. Ты говорила, старая тупая…        Он знал: каждая потраченная минута на чтение письма приближала его к собственному уничтожению. Потому сквернословил, чтобы ускорить неизбежное, потому пугался и молил время застыть, медленно сворачивая письмо.        Малфой ещё раз бросил взгляд на конверт, валяющийся под ногами, на разломанную печатку в виде лебедя, он от кого-то слышал, что лебеди приходят к людям, чтобы забирать их души. Чёртов символизм. Он поставил на птицу ногу, моментально порезав ступню. ***        Деревья, чувствующие весну гораздо быстрее, чем успевшие замёрзнуть сердцем люди, словно насмехаясь над гнетущим волшебным миром, начали пускать почки, а некоторые откровенно зацветать. Малфой отмахнулся от одной из веток, свисавших на пешеходную зону, и еле успел отбежать, чтобы не получить той же веткой жёсткий подзатыльник.        Атмосфера приюта для несовершеннолетних напоминала собой склеп, хранивший в себе десяток брошенных или лишённых любящих родителей детей. Малфой не хотел сюда приходить и в первый раз, тем более его отвращало всё, заставляющее вернуться сюда повторно.        — Мистер Малфой, — молодая женщина, лет тридцати, искренне улыбнулась, столкнувшись с Драко в углу здания, в тот самый момент, когда он был максимально не готов к общению, — вы опоздали.        — Не может этого быть.        Взглянув на часы, он понял, что час дня был ровно тридцать минут назад, и постучал по циферблату, будто механизм был виноват в его невнимательности.        — Мальчик ждёт вас у вторых ворот, — брюнетка продолжала улыбаться и говорила неестественно бодро. Стоило Малфою посмотреть ей в глаза, как её лицо залилось краской, а рот стал буквально лягушачьим.        — Благодарю вас, что не отправили его в комнату. Здесь мне будет гораздо проще всё объяснить, чтобы никто не слышал.        — Вы знаете, что он несовершеннолетний и ему требуется официальный представитель при подобных разговорах? — оживилась девушка, намекая на свою кандидатуру и пряча руки в карманы бежевого пальто.        — Я имею разрешение от Министерства, мы же не будем, — он заговорил мягким голосом, губ его коснулась ленивая полуулыбка, — усложнять данную процедуру?        — Я даже не знаю…        — Мне гораздо приятнее будет говорить с ним в вашем обществе, но я не хочу, чтобы у такой милой девушки были из-за меня проблемы.        Малфой обошёл её стороной, слегка коснувшись пальцами её руки, а может это был ветер. Слишком быстро, слишком неуловимо.        — Мистер Малфой, — девушка обняла себя, поёжившись от холода, — сэр! Элтон уже всё знает. Пока сотрудники обсуждали случившееся, мальчик услышал разговор.        Слегка подернув плечами, он сжал челюсти, силясь не сплюнуть гнойную слюну на вычищенную асфальтированную плитку.        — Ничего страшного.        Остальные слова девушка не расслышала, ей показалось, что мужчина остался ей недоволен. Опустив голову, она пошла прочь. Её мужа убили несколько лет назад, когда война только начиналась. Одиночество заставляло её испытывать симпатию к другим мужчинам, а после она ненавидела себя безумно сильно, так сильно, что боялась стать клиенткой мистера Малфоя. И как ни старалась, она не смогла похоронить своё сердце вместе с мужем.        Малфой с бешено колотящимся пульсом остановился за двадцать метров от стоявшего к нему спиной мальчика. Элтон это, или нет, сомнений не было. Ребёнок сгорбился, глядя куда-то вдаль, и топтался на месте, будто вот-вот рухнет от невыносимой тяжести бытия.        Подходя к своему новому знакомому, Драко заметил, что мальчик мельком покосился в его сторону.        — Элтон, тебе уже сказали…        Мальчик устремил взгляд своих покрасневших глаз в сторону парка, не желая отвечать, нижняя губа его тряслась. Малфой понимал, что должен успокоить его, но слова утешения всё не приходили, а время неслось с бешеной скоростью. Если бы он мог, если бы он мог сделать хоть что-то.        — Хочешь, мы с тобой прогуляемся? — Малфой присел, стараясь поравняться ростом с Элтоном, и заглянул ему в глаза. — Не отворачивайся, ты же мой друг. А друзья не должны отказывать в просьбах, к тому же невинных.        — Друг? — удивлённо переспросил тот.        — Да, ты мой единственный друг, разве ты сможешь оставить меня этим днём одного? Я здесь совершенно ничего не знаю.        — А как ты узнал, что мы друзья?        — Элтон, — Малфой попытался сдержать улыбку, воспринимая ребёнка на равных. — Это чувство приходит само по себе, заранее о нём узнать невозможно, просто знаю и всё.        Малфой поднялся и положил руку на плечо мальчику, мягко сжав материал его изношенного кашемирового пальто.        — Моя мать тоже умерла, Элтон. Смерть неизбежна, все когда-то умрут.        — И ты?        — И я.        — И я?        — Тебе ещё рано об этом думать, вначале нужно прожить долгую, изнуряющую жизнь, а только потом ты сможешь…        — Мама умерла рано и отец тоже.        Вдохнув прохладного, чистого весеннего воздуха, Малфой почувствовал, что взял слишком тяжёлую ношу и больше не смог заставить себя смотреть на доверчивое и умное существо рядом.        — Похорони её в своей памяти, Элтон, с тобой всегда будет только один человек, — он приподнял его лицо, ухватившись за острый подбородок и через силу постарался сделать свой взгляд искренним. — Ты сам.        — А кто будет с тобой?

***

       На кровати лежала записка: «Жду тебя в актовом зале». Без подписи, без указанного времени. Исковерканный почерк, со смазанными синими чернилами. Скомкав записку, она, не взглянув на себя в зеркало и забыв о навалившейся усталости, незамедлительно вышла из комнаты, аккуратно затворив за собой дверь, всеми силами стараясь не разбудить спящую Полумну.        Руки от холодной воды ломило, девушке пришлось мыть посуду в течение недели, после всех ужинов, таким было одно из наказаний, выставленных ей одним из профессоров после непослушания. Оказалось, это даже приятно получить нагоняй, в былое время она бы такого не позволила, ей нравилось ощущать себя свободной от прошлого, лёгкой и, как никогда живой.        В один из вечеров Малфой ворвался в маленькую комнатку с тремя раковинами, от неожиданности у неё из рук выпала тарелка и они оба наклонились, чтобы собрать осколки. Грейнджер поднимала испорченную тарелку, Малфой делал вид, что помогает. Отрешённость на его лице говорила о том, что он уже представил, как отпечатки чьих-то жирных пальцев на керамике останутся и на его руках, она не стала говорить, что эта тарелка уже чистая.        — Хочешь, я отменю это унизительное наказание и заставлю этого ублюдка вымыть всё самостоятельно?        Гермиона не сдержала улыбки. Ей не удавалось поговорить с ним уже неделю, они с маниакальным упорством пытались избегать друг друга. В ночь после их последней встречи она простояла в душе почти час, повторяя: «Убийца, ну и пусть убивает дальше, мне дела нет, он мне никто», а вернувшись в комнату, не застала на соседней кровати спящего Малфоя и почувствовала пустоту. А теперь он пришёл к ней из-за дурацкого пустяка и вёл себя так, будто ничего извращённого между ними никогда и не было. Будто они друзья.        — Нет, — она собрала все осколки и поднялась, — но спасибо.        — Никогда бы не подумал, что ты можешь отказаться выполнять какое-либо задание, — он по-прежнему сидел на корточках, внимательно глядя на неё, — это не по-Грейнджерски.        — Он просил нарисовать семью, Малфой. Как ты думаешь, кого бы я могла нарисовать?        Он не ответил ей тогда, просто остался в маленькой комнатке и наблюдал, как она домывает последние тарелки. А потом так же неожиданно, как и появился, исчез.        Сегодня же она не знала, чего ждать от встречи, посреди ночи, да ещё и в самом неожиданном месте пансиона. Она шла, стараясь не думать о своих сомнения и страхах, ведомая невидимой рукой влечения.        В актовый зал разрешалось заходить только сотрудникам, расположенность в подвале и множество дверей могли служить опасностью для подопечных пансиона. Грейнджер нашла один из незапертых входов, отодвинула в сторону красную штору, прикрывавшую арку, и заглянула внутрь, вдохнув годовую пыль.        Её взгляду открылись сотни сидений, обитые красной кожей, большие лампы, торжественно украшавшие весь потолок, и громадная сцена, умещавшая на себе в былые времена, должно быть, настоящую концертную труппу. В середине зала неподвижно сидел Малфой, его чёрный костюм играл на контрасте с кроваво вызывающей обстановкой. Он сидел так тихо, что она не сразу его разглядела. Сидел и смотрел в пустоту сцены. Никогда она не видела его таким застывшим. Стараясь не побеспокоить его раньше времени, она хотела подойти к нему и понять, не заснул ли он, что собственно и сделала бы, если бы он не вскочил со своего места, будто обладая глазами на затылке. Или как животное, почувствовавшее запах и лёгкую вибрацию в воздухе, он быстро пробрался мимо сидений и подошёл к сцене, даже не взглянул на Грейнджер. Было в нём что-то слишком грациозное, унаследованное от хищного животного.        — Как думаешь, — его голос эхом раздался по всему залу, демонстрируя потрясающую акустику, — что происходило на этой сцене до войны?        Он небрежно провёл рукой по одной из деревянных досок, покрытой облупившимся от старости лаком.        Гермиона шла на нетвёрдых ногах, смущённая тем, что её обнаружили столь быстро. Куда же делась вся её решительность?        — Шекспир? — предположила она. Напоминать о Паркинсон не выходило в повестку ночи, но Малфой будто не заметил сказанного, он смотрел на свою руку, изрядно покрытую занозами, впившимися глубоко под кожу. Грейнджер скривилась, чувствуя чужую боль, как собственную. Его синие пальцы неестественно изогнулись.        — Может быть, здесь проводились собрание посерьёзнее… — поставив руки на сцену, он с лёгкостью запрыгнул на неё и играючи прошёлся взад-вперёд, будто плотник, делающий замеры. — Мне скоро понадобится место для собраний, я не шекспировский герой, соглашусь на нечто попроще, но здесь красиво, — он протянул ей руку, она отказалась принять приглашение. Кончик его губ дрогнул в нервической улыбке.        — Они повсюду за мной ходят, я уже не знаю, куда сбежать. Подвал не поможет, думал, их отпугнут эти вычурные лампы и красные сиденья, но нет, они нашли меня.        — Кто? — Гермиона оглянулась, следуя его взгляду, и обнаружила пустые кресла, грязные красные ковры и свою неосведомленность.        Пока она старалась разглядеть среди этого забытого богом места пришедших к Малфою, он сел на край сцены и, стоило ей повернуться, как он уже смотрел ей прямо в лицо.        — Ты привела их?        От резкого обращения и теплоты дыхания говорившего, обусловленного близким контактом, она переступила с ноги на ногу, сбрасывая напряжение.        — Малфой, если это очередная твоя игра, она провалилась…        — Ш-ш-ш, — он приложил палец к губам, обращая внимание на своё лицо. Оно белее простыни, бледнее, чем лицо покойников, которых ей представлялся случай видеть. — Если не ты, то давай сделаем вид, будто мы их не замечаем. Может они уйдут.        — Я и так никого… — он стукнул ладонями по сцене, она подпрыгнула, не успев договорить, и вот её руки оказались в его руках.        Сейчас в этот короткий миг, когда весь пансион спал, Малфой существовал только для неё, никто не будет воровать его внимание и ничто не может помешать ей смотреть на него сколько угодно. Даже он сам. Выглядевший человеком исписавшим все страницы своей жизни, выпавший за черту собственной памяти. Она не хотела ни запоминать его, ни находиться здесь.        Он был взмокшим, потные волосы прилипли ко лбу, его трясло, а он, словно не замечая этого, говорил ей успокаивающие слова и всё гладил и гладил её руки, перебирая палец за пальцем, каждый хрупкий сустав, каждый сантиметр кожи. Будто выбирал, что лучше будет откусить первым.        — Ты неважно… — мыслишь, живёшь, разговариваешь. Столько слов, и все способны обидеть, пришлось выдавить, — выглядишь. Тебе необходимо показаться мадам Помфри или любому другому доктору.        Она говорила быстро и много, такими порциями его кормила разве что мать в моменты острого желания быть им услышанной. За неимением возможности переработать все слова, он следил лишь за её губами, жестами и всё думал, сколько времени ему понадобится, чтобы всё столь привычное вышибло из памяти, отступив в сторону, оставляя максимум места для чёрной пустоты.        — Мы никуда не пойдём.        Малфой всё оглядывался, словно невидимые призраки смерти окружали их с неимоверным упорством. Страх за него и за себя возобладал над разумом, и она уже не хотела здесь оставаться, она хотела бежать что есть силы в ночь, но оставить его было равносильно лишению себя жизненно важного органа, и вот она хватала его за руку и умоляла уйти из зала, а он не понимал её. Всё, о чём он мог думать, это о том, что она больше никогда на него так смотреть не станет.        — Малфой, не будь таким упёртым. Тебе нужно лечь, выспаться, отдохнуть. Сколько ты уже не спал, после новости о смерти пациентки?        — Грейнджер, мы останемся здесь, — он настойчивым, нежным взглядом посмотрел на неё, — прошу.        — Что с тобой происходит?        Она больше не она, а изломанная чувствительность, сокрытая знакомой оболочкой, он хотел прикасаться к ней, оставляя отпечатки своей преданности, которую не смог ей показать. Иначе бы ему пришлось принести себя в жертву, и даже если бы он очень сильно этого захотел, не сумел бы дать даже доли положенного.        Эта дерьмовая ночь была катастрофически бесконечной. Он всё поглядывал на часы, заляпанные чернилами, и не мог разглядеть, сколько же времени. Тяжёлая болезнь даёт возможность закончить начатые дела, предупредить всех, кого заденет смерть, и быть готовым. А насильственное принуждение изгнать себя из своего родного тела, это что-то совсем ненормальное. Это как падение метеорита. Огромная глубокая яма, размером с кратер, уносящая вниз, в ничто, сжигающая всё на своём огромном пути, и не остаётся ни воспоминаний, ни останков, ни прошлого, ни будущего. Он хотел сохранить свои воспоминания, собрать их в сосуды и оставить рядом с омутом памяти, чтобы показать всему миру, как он исчез. Сердце разрывалось на кровавые щепки, а тело было ледяным. Грейнджер, стоящая перед ним, была утопленницей, она видела смерть. Но могла уцепиться за что-то и выплыть, а ему не за кого цепляться, разве что за разложившуюся на его глазах надежду. Он вспомнил: «Если страшно, нужно смотреть на свой страх, как на главного врага». Он помнил этот совет матери, он забыл, каким цветом её глаза, но эти слова знал отчётливо. И он ненавидел, что есть силы, желал уничтожить и подавить все свои страхи.        — Скажи, что всё это значит!        — Это ты мне скажи, почему не донесла на меня Макгонагалл, почему не отдала ей нож или не вернула его мне?        — Почему не отдала нож? — переспросила она, чувствуя, как нетвёрдые колени дрожат, будто вот-вот разлетятся в стружку, тело дрожит, голос, даже язык.        Хотелось заткнуться, губы бесконтрольно задёргались, вызывая безграничный уровень досады на саму себя. Ей требовалось собрать себя в кулак и удалиться. Ради чего она здесь, зачем вообще продолжает общение, от которого не получает ничего, кроме раздражения и боли? Понятные и достаточно простые вопросы, которыми она задавалась каждую ночь перед сном, вызвали бурную реакцию во всём организме. И чем больше она пыталась совладать с собой, тем ещё сильнее горький ком в глотке разрастался, сковывая её речь, поглощая неслышимые слова.        — Неужели ты мог подумать, что я способна на такое предательство, Малфой?        — Это позволит тебе избавиться от меня.        — После всего, что ты для меня сделал? — она говорила так искренне, так правдиво, что он готов был поверить в её изломанную реальность.        — Будь ты Грейнджер, ты бы заложила меня ещё в ту ночь, - разочарование в голосе, нескрываемое недоверие.        — Будь я Грейнджер, я бы не собиралась утонуть, Малфой, я бы не порвала с Роном, я бы жила в своём спокойном отвратительно притворном мире и делала вид, что ничего не произошло, что я всем довольна, а это не так!        — Только не жди, что я рассыплюсь перед тобой в попытках утешить, как тебе тяжело жилось.        — Отлично, я не люблю утешения. Я люблю, когда ты молчишь, — она злилась на него за то, что не понимает, за то, что вбил себе в голову, будто виноват в её выборе, ей хотелось пнуть ему по коленям, остро торчащим под материалом брюк. — Оставайся один, — жёстко закончила она, но с места не сдвинулась.        — И я люблю, когда ты молчишь подо мной и не говоришь ничего, кроме моей фамилии, но это не тот случай.        И вот случилось. Из неловкого перекидываниями словами произошёл разлад более сильного характера, ни один, ни другой не решались нарушить тишины. Старое, обычно издающее массу звуков, здание, будто издевалось: ни скрипа половиц, ни воющего ветра, залетающего на чердак. Абсолютная беспросветная тишина. Давящая с каждой последующей секундой. Малфой поправлял ворот рубашки, оставляя синие пятна, вытирал пот со лба, размазывая чернила по коже. Он был нелеп. Он был жалок. Он был утомлён.        — Ты невероятно странный, — она начала, рассматривала его синие пальцы, борясь с желанием отвести его в ванную и вымыть ему руки, как маленькому ребёнку. Было бы в этом моменте нечто доверительно, но он никогда бы не позволил ей за собой ухаживать. — Понятие «обычный» к тебе не применимо, но сегодня особенно.        — Лучше или хуже? — он перехватил её взгляд и спрятал руки за спину.        — Другой.        Не переставая удивляться его мягкости и некой робости в движениях и голосе, Гермиона изучала его с нескрываемым беспокойством и поверхностным желанием разгадать причину данного поведения. В такого нежного, глубоко задумчивого Малфоя, она могла бы с лёгкостью влюбиться, и она влюблялась, разрешая себе многое, открывая свою душу по-новому, копаясь в его душе и их сравнивая. Ничего общего, к сожалению. У них никогда ничего не сможет получиться.        Спрыгнув с выступа сцены, он обхватил её лицо руками, касаясь синими пальцами мягкой кожи, оставляя в ее порах синие следы. Если бы он мог раздеть её и рисовать на её теплом теле, то оно давно было бы исписано словом «прости».        «Прости. Прости. Прости».        — Позволь, я кое-что заберу у тебя, чтобы знать, что ты меня послушаешь, чтобы не случилось.        — Что именно забрать и о чём сл…        Он целует её, съедая слова из приоткрытого рта, одно за другим, пока в её голове не становится пусто. Грейнджер обнимает его, вначале аккуратно, должно быть, ожидая его реплики против, затем крепче. От украденных колючих букв изо рта, она чувствует неописуемую легкость и благодарность.        — Не нарушай обещания. Даже при встрече, — он не может открыть глаза, будто боясь ослепнуть, её руки, сцепленные у него за спиной, сжимаются крепче.        Губы тёплые, мягкие, податливые, поцелуй длится долго, хотя ему и это кажется кратковременной отсрочкой неизбежного. Он открывает глаза и смотрит на её лицо. Лишённую солнца кожа, чёрные ресницы, тонкую переносицу. «Уйди из моей головы, сотрись из памяти сегодня же», — умолял он, забыв о поцелуе. Глупо думать, будто Гермиона не почувствовала в нём эту холодную перемену. Но поцеловав его ещё раз, она сделал вид, что ничего не произошло.        Как же ему больно, как ему жаль себя.

***

       Она бежала по коридору, вторя шагами своему сердцебиению, прямиком в кабинет Минервы. И ей не могло прийти в голову, что профессор может оказаться не на месте, для неё её присутствие было чем-то само собой разумеющимся. В данный момент все были обязаны быть там, где им положено, даже Малфой, которого она боялась не найти.        Всё, что ей наговорила Полумна, пустая фальшивая ложь, он не мог так поступить. Это всё обман. Очередная проверка, насмешка, опыт.        — Где он?! — влетев в кабинет, не пытаясь отдышаться, Гермиона застала Макгонагалл врасплох.        Минерва, отрешённо перебирающая кипу бумаг на столе, пыталась избежать взгляда в свою сторону.        — Он уехал, мисс Грейнджер. Сегодня утром.