Когда хочешь утонуть

Когда Ньют всадил ножницы Алби под ребро, Минхо сказал: «Нет». Это произошло тогда, когда Ньют ещё думал — этого больше не повторится. Когда ему просто не могло прийти в голову, что он не сумеет противостоять происходящему, прекратить это, заставить их услышать. Когда он думал, он сможет сопротивляться. Когда он думал, он достаточно силён. Ньют не помнит точно, в какой именно момент услышал шаги за дверью комнаты, не помнит, какой это был день и что он делал до этого — помнит только обжигающее чувство страха и стыда, когда дверь захлопнулась чересчур резко, и спустя секунду чужие руки сомкнулись на его талии. А ещё помнит полное похоти лицо вожака — тогда он даже ещё не знал его имени, оно потерялось в круговороте других имён, таких страшных и таких беспощадных к нему — и свои дрожащие пальцы, и свой ужас, когда он понял, что Алби собирается сделать с ним это снова. Ньют забился в его руках так сильно, будто с ним случился эпилептический припадок, и заскулил в голос, как беспомощный побитый щенок. Естественно, это было бесполезно, потому что кто-кто, а Алби точно был достаточно силён, чтобы удержать его на месте. Истерика не заставила себя ждать, появившись быстро, как по щелчку, без каких-либо предупреждений или признаков: просто горло вдруг сдавило, из глаз потекли слёзы, и не получалось вдохнуть без хрипов, и Ньют дергался, остервенело пытаясь отодрать от себя чужие шарящие по телу руки. Это потом он, с отвращением вспоминая отвратительно-чистую простыню, на которую Алби завалил его, содрогался от жалости к себе, от осознания всей этой мерзости, что не смогли бы вычистить даже в чертовом Чистилище, и думал о том, насколько же быстро человеческая психика реагирует на внешнее воздействие. Это было потом — а тогда он мог только захлебываться своим бессилием, тем отвратительным чувством, когда от страха сжимает грудь, и невыносимой болью от пощечины, отвешенной реальностью: он ошибался. Он ничего не может сделать. Слишком слаб, чтобы заставить мир уважать свои желания. Сначала это подействовало на него как огромная черная засасывающая дыра, притяжение которой невозможно преодолеть. Отчаяние заволокло разум, сознание, силу воли, и это ведь так просто, так легко — поддаться ему, погрузиться с головой, опустив руки, позволить утащить себя на дно. Но если они думают, что его так просто сломать, — ха, удачи. Пресловутая пощёчина неожиданно отрезвила, заставляя Ньюта взбрыкнуть, и он, вывернувшись, скатился с кровати. Его обуяла какая-то безнадежная злость, похожая на сильно увеличенное упрямство — пусть мир идёт нахуй со своими сумасшедшими законами, потворствующими сильнейшему. Ему плевать. Почему-то в голове промелькнула мысль, что в этом и есть весь чертов смысл — сопротивляться, даже когда знаешь, что тебе не победить. Ньют вскочил на ноги секундой раньше, чем Алби сообразил, что произошло, и поэтому у него была небольшая фора. Он успел подбежать к двери, понять, что она заперта, и попытаться вышибить её плечом, — глупая, жалкая попытка — а потом его схватили за руку и потащили назад. Только высохшие слёзы снова хлынули, застилая окружающее, делая его шатким и размытым, но на этот раз Ньют не стал поддаваться накатывающим волнам паники и резко дернулся в сторону, сшибая стул, стоящий около стола со шприцами. Алби дернулся за ним, и они оба, потеряв равновесие, упали на этот стол, оказавшийся достаточно крепким, чтобы устоять. Ньют попытался выскользнуть, резко уходя вниз, но вожак сориентировался быстрее и, схватив его за плечи, дёрнул вверх, поворачивая к себе лицом. Смотреть было просто невыносимо. Ньют зажмурился, сжимая зубы, чувствуя, как грубые пальцы с силой смыкаются на его бедрах. Воздух с хрипом выходил из легких, а сам он, безотчетно шаря по столу руками, изо всех сил старался не сорваться на крик и не начать умолять. И вдруг — холодная сталь под пальцами: не тонкая безобидная игла шприца, а настоящая, широкая, твердая, острая, опасная сталь, как послание свыше, как чертово Знамение. Ньют ещё пару секунд ощупывал её, чтобы схватиться поудобней — небольшие кольца выскальзывали из потной ладони — а потом ударил, резко выкинув руку вперёд. Острие вошло в плоть легко и свободно, как в мягкое масло, и это напугало и одновременно опьянило сладкой возможностью расплаты. Удар получился слишком торопливым и неглубоким, чтобы причинить серьезный вред — Ньют был не прочь исправить это, но Алби проворно отскочил, левой рукой зажимая рану и замахиваясь правой. Тыльная сторона ладони обожгла лицо, и Ньют полетел на пол, выронив ножницы и сильно приложившись затылком. В голове, противно дребезжа, отдавалось злое «Сука!», а потом «Хэй! Клинт! Джефф! Сюда, живо!» Прежде, чем прибежали медяки, Алби успел ударить его ещё дважды, а потом его оттащил кто-то — кажется, Клинт. Ньют слабо помнит дальнейшую последовательность событий, потому что свернулся хрупким дрожащим клубком прямо там, где упал, и больше не двигался, по-детски надеясь, что, если он зажмурится и очень-очень пожелает, всё вокруг исчезнет. Но это не помогло: в комнате появлялось всё больше и больше людей, у него жутко болела голова, из губы текла кровь, никак не удавалось перестать дрожать и плакать, и до него то и дело долетало слово, которое не произносили здесь иначе как с ужасом — «Изгнание». Ньют помнит, что тогда он ещё намного сильнее боялся оказаться снаружи, чем оставаться в окружении высоких стен. Глупый, наивный мальчик. И когда ему уже скрутили руки, чтобы отволочь в Кутузку до закрытия дверей — тогда пришёл Минхо. И приказал этого не делать. Именно приказал. Ньют не помнит, спорил ли Алби или кто другой, но в результате его оставили в покое. Медяки увели Алби — тогда лекарства и бинты хранились в другом месте — и небольшое ещё количество приютелей ушло с ними. Все, кроме одного. Когда Ньют всадил ножницы Алби под ребро, Минхо его успокаивал. *** В какой-то момент Томасу показалось, что он сейчас упадёт на холодные каменные плиты и выблюет свои легкие — одно за другим. Вот чего он точно не ожидал от своего организма, так это такого подлого, неожиданного предательства: оказалось, он совершенно негодный бегун. Раньше он думал, что достаточно хорошо бегает — даже больше: он гордился своей способностью развивать невероятную скорость за пару секунд и нестись так, что пейзаж вокруг становился размытой картиной сюрреалиста. Но только он не учел, что забег на короткую дистанцию и целый чертов день, в течение которого ты почти не можешь останавливаться, чтобы не потеряться и не умереть, — совсем разные вещи. Ярким примером его несовершенства являлся маячащий перед глазами Минхо, вечно бодрый, вечно двигающийся, вечно орущий (и как только ему воздуха хватает?). Томас понимал, что ни на что не способен. Но вовсе не это было причиной того, что ему уже который день хотелось наложить на себя руки. Они ничего не могли найти. Господи, этот проклятый Лабиринт не имел выхода. Его просто не было. Они прошлись по всем секторам, осмотрели каждый угол, даже ощупали стены, но это не дало ровным счетом ничего. Иногда в шуме и скрежете двигающихся стен Томасу слышались омерзительные насмешки. «Не опускай руки», — твердили ему все, кому не лень. Проще сказать, чем сделать, потому что всё происходящее было не просто досадной неудачей, через которую можно переступить и идти дальше. Это было бременем Томаса, его ответственностью и его кошмарами. Он чувствовал себя, как человек, запертый в комнате с безнадежно-серыми стенами, которые сдвигаются с невообразимой быстротой. Хотелось сбежать. Сказать, что это слишком для него, сказать «да пошло всё...» — и сбежать. Только вот некуда бежать в комнате без дверей и окон. И вот тогда, когда отчаяние уже дошло до предела, когда его черный, вязкий туман заполз в грудь, заполняя легкие, тогда Томас почувствовал это. Нечто, чему он не хотел давать названия, что он боялся анализировать. Нечто тёмное и обманчиво-влекущее. Обещающее побег. Но потом он вспоминал, что не имеет права. Что его жизнь больше не принадлежит ему — он должен остаться, чтобы вытащить отсюда тех, кто этого не заслуживал. Да, спасти их, как чёртов супергерой. Оказалось, если примеришь на себя этот костюм однажды, будешь носить его всегда. Томас споткнулся, но успел подставить другую ногу и не упал. Пришлось несколько секунд бежать, сильно нагнувшись к земле, чтобы вновь обрести равновесие. Минхо был уже далеко впереди, а Томас считал повороты только по той причине, что фактически врезался в каждый из них. Если обычно, когда он долго бегал, у него начинало колоть в правом боку, то теперь у него кололо везде — и не просто кололо, а скручивалось в тугой узел, как если бы его внутренности кто-то решил отжать. У самого горла будто застрял бильярдный шар, не дававший воздуху ни войти, ни выйти. На ноющие мышцы он даже не обращал внимание — это уже было излишеством. Ему срочно нужен был перерыв. Ноги подкосились, отказываясь подчиняться мозгу, и Томас привалился к стене, отчаянно пытаясь отдышаться. Всё вокруг слегка кружилось — ну, как слегка: Томас сполз вниз, хватаясь дрожащими пальцами за плющ, и осел на пол безвольным мешком. Мышца на левой икре самопроизвольно дергалась, совершенно не в такт сердцебиению, но Томас даже не пытался прекратить это: всё его внимание было сконцентрировано на том, чтобы перед глазами перестали плясать разноцветные искры. — Эй! — возмущенно раздалось где-то далеко слева, почему-то спровоцировав у Томаса рвотный позыв. Он откинул голову назад, прислонившись затылком к стене, и стал быстро дышать через нос. Не помогло. Черт подери. Появившееся в поле зрения лицо Минхо было смешно-дырявым из-за расползающихся вокруг черных пятен. — Хей, хееееей, — напряжённо протянул он, опускаясь на одно колено и обеспокоенно вглядываясь в лицо Томаса. — Ты же не собираешься окочуриться? Даже не думай! Томас не ответил — казалось, если он сейчас скажет хоть слово, организм просто взорвется, как перегоревшая лампочка. — Ты уже посинел, — почти весело произнёс Минхо, несильно похлопав его по щекам. — Они ведь наверняка решат, что это я со злости тебя прикончил. Хотя мне, в общем-то, ничего не будет, — беззаботно добавил он, хватая Томаса за плечи и встряхивая. Внутри что-то затряслось, отвалилось и перекатилось — Томас согнулся, почти ложась на землю, и зашелся кашлем, безотчетно хватаясь за плющ руками, отрывая крепко приросшие лозы. — О Господи, ну и дебил, — Томас рассматривал живописную трещину с небольшими зелеными росточками, проходящую прямо перед его глазами, но всё равно увидел, как Минхо закатил глаза. — Сядь! Томас послушно сел, хотя очень хотелось рявкнуть в ответ, что он, мать его, и так сидел — до того, как кому-то умному понадобилось его трясти. — Вдыхай через нос, выдыхай через рот. Медленней, придурок! — в голосе Минхо сквозили раздражение и страх. Томас прекрасно знал, что сейчас его жизнь представляет огромную ценность, и, черт возьми, иногда ему хотелось умереть просто назло, но потом он снова вспоминал, что не может бросить Ньюта одного, и отказывался от такой соблазнительной идеи. Бильярдный шар постепенно откатывался от горла, ноги переставало сводить, а лицо Минхо, всё ещё ворчащего что-то вроде «какого плюка ты свалился мне на голову, кретин», становилось цельным, как будто мозаика, потерянные части которой возвращали на место. Томас уперся руками в землю и сел более ровно. Солнце стояло высоко — у них не было времени на такие длительные остановки. — Оклемался, принцесса? — Минхо резво вскочил на ноги и кивнул в сторону выхода: — Погнали. Томас встал, не без труда заставив ноги стоять твёрдо, и беспомощно посмотрел вперёд. Всё это было бессмысленно. Он не знал, что делать дальше. Мозг отказывался выдавать скрытую за тоннами шлака информацию, выхода не было, не было ничего. Впереди ждало только одно. Будущее — это смерть.* И твердая уверенность в этом была самой тяжелой ношей, которую Томасу когда-либо приходилось носить. — Надо будет научить тебя правильно бегать, — Минхо оценивающе оглядел его, будто прикидывая, сколько ещё протянет. — А то ведь сдохнешь через пару дней. — Пошел ты, — отозвался Томас, взвалил свой рюкзак на плечи и побежал. *** Угрозу свою Минхо выполнил и принялся обучать Томаса уже на следующий день, прочитав длиннющую лекцию ещё до того, как двери Лабиринта открылись, и продолжая её на протяжении всего дня. Говорить нормально он, естественно, не мог, постоянно отпуская какие-нибудь едкие замечания, но Томас заставил себя обращать как можно меньше внимания на это досадное приложение к урокам, и как можно больше – на суть вещей. Сначала казалось, что Минхо говорил странные, несуразные вещи, но долгий опыт не подвёл, и они реально начали помогать. Первые дни Томасу было очень тяжело, даже тяжелее, чем обычно, но выполнение нехитрых указаний возымело своё действие, и уже через неделю Томас понял, что перестал мечтать об остановке каждые десять минут – более того, он даже не задумывался об этом. Минхо тоже отметил его успех, но поучать не перестал, даже наоборот – его высказывания почему-то стали ещё язвительнее. Но, несмотря на то что одна из проблем Томаса была почти решена, это не вызвало у него особого облегчения. В какой-то степени это даже ухудшило положение: теперь не было никаких оправданий тому, что они до сих пор ничего не нашли. Томас всё больше сомневался в том, что его воспоминания действительно существуют, и всё сильнее желал, чтобы его и самого не существовало. Минхо изводил его комментариями весь день. Они возвращались раньше времени, потому как смысла оставаться дольше не было – они знали этот сектор наизусть - и это стало ещё одной каплей в переполненной чаше отчаяния, придававшей только начавшему заходить солнцу цвет бессмысленности и горечи. Томас бежал в умеренном темпе, схватившись руками за лямки рюкзака, и старался не думать ни о чём - вообще ни о чём. - Руки должны висеть свободно, шенк! Они помогают телу сохранять равновесие, - поучительно выдал бегущий рядом Минхо. - Мне так удобней, - упрямо отозвался Томас, не видя разницы, особенно сейчас. - Закрой свой милый ротик и слушайся умных, умудрённых опытом людей. Томас закатил глаза, но руки опустил. Дыхание почему-то сбилось – видимо, он всё-таки ещё не так хорошо натренировался, как думает. Минхо ухмыльнулся и подбежал чуть ближе, пихая Томаса в плечо. - И ноги так не ставь, ты же похож на курицу. - Пошёл… твою мать, - Томас почувствовал, как лёгкие опять сводит знакомой болью. – Перестань! — Дыши ровно, киска, — со смешком выдохнул Минхо, отвешивая ему несильный подзатыльник.** Томас дернулся, резко остановился, реагируя мгновенно, — казалось, прикосновение пришлось сразу по оголённому нерву, тут же передавшему сигнал в мозг — и ударил Минхо по руке, которую тот ещё не успел убрать. — Прекрати! Хватит! — Томас сам не понимал, откуда в нём взялось столько злости и раздражения. Ведь, в общем-то, ничего такого не произошло... но он чувствовал себя напряженным до предела, натянутым, как струна, в любой момент готовая лопнуть. Он отказывался признаваться самому себе, в чём на самом деле была причина. Да он даже этого не знал. А вот Минхо, кажется, знал. Его веселая спокойная улыбка сменилась хитрым прищуром, и он, подозрительно глядя, начал медленно подходить к тяжело дышащему Томасу. Это неожиданно испугало. Томас автоматически отступил, на всякий случай приготовившись отбивать удар, но Минхо, похоже, бить его не собирался: он просто подходил всё ближе, в конце концов заставив парня попросту вжаться в стену. Почувствовав спиной неровный камень, Томас спросил себя, какого, собственно, хрена он не остался стоять на месте. Неужели действительно боялся Минхо? Он, кажется, уже прошёл этот этап. Почему тогда он почти позорно сбегает, прячет взгляд и отчаянно надеется, что Страж остановится? Томас вдруг с ужасом осознал, что он боится вовсе не Минхо, он боится самого себя рядом с Минхо. И пугала не возможная угроза, а риск сорваться. В пропасть. А этот сукин сын читал его мысли. Замер в метре от него и в открытую, совершенно нагло лазил у него в башке, заглядывая в самые темные уголки, кишащие омерзительными тварями, которых Томас так долго старался не замечать. И с каждой выуженной на свет мыслью ухмылка Минхо становилась всё шире. — Ты хочешь меня, — сказал он, словно не веря, таким тоном, будто сделал удивительное открытие, которому несказанно рад. Томас молчал. Томас изучал противоположную стену, изо всех сил стараясь отключить эмоции, забыть про всё, нависшее над ним, оставить только чистый, холодный разум и понять, что будет правильнее сделать прямо сейчас. — Ну точно, — Минхо рассмеялся, как ребёнок, и повторил уже уверенней: — Ты меня хочешь! — Катись к чертям. — Хочешь! — Нет. — Не ври мне, — Минхо вдруг в одно движение оказался совсем близко, и единственным, что спасло их от непосредственного контакта, были руки Томаса, которыми он уперся в грудь Стража. — Давай, Чайник, будь смелым, скажи мне правду, — Минхо протянул руку и провел подушечками пальцев по шее Томаса. Тот, после секундной задержки, отбросил чужую руку. — Скажи правду себе. — Тебе не кажется, что сейчас не лучшее время для самоанализа? — хрипло спросил Томас, наконец отрывая взгляд от стены и встречаясь глазами с Минхо. Зря. Они затягивали, как трясина, как зыбучие пески, как смертельные топи. — Нет, я так не считаю, — терпеливо и почти спокойно произнёс Минхо, всем своим видом показывая, что не сдвинется с места, пока не услышит ответ. Ладно. Ладно. Пожалуйста, если он так хочет, Томас вполне может сказать ему правду. Вот только проблема была в том, что он сам толком ее не знал. Мысли прыгали, перекатывались, наскакивали одна на другую и совершенно путались. Томас решил начать с очевидного. — Я тебя ненавижу. Минхо согласно кивнул: — Но это не всё. — Не всё, — подтвердил Томас, не зная, как облечь то, что чувствует, в слова. Всё это было слишком странно и слишком ненормально даже для него. Он опять забегал глазами по стенам. — Я... гм... иногда мне кажется, что я не выдержу больше... Знаешь... это тяжело, и... мне хочется забыть про всё... и... О Господи! — он вдруг будто очнулся и толкнул Минхо в грудь, но тот крепко держался на ногах. — Какого чёрта я вообще должен перед тобой оправдываться! — Томас попытался отойти в сторону, но Минхо резко и быстро схватил его за запястья и, убрав преграду в виде рук Томаса, сделал шаг вперёд, фактически вжимаясь в него всем телом. Томас охнул от неожиданности и несильно ударился головой о стену. — Можешь больше ничего не говорить, — просипел Минхо куда-то ему в шею, и Томаса заколотило, когда он почувствовал прижимающиеся к коже губы. — Не надо, Минхо, — почти жалобно попросил он, потому что до смерти боялся, что, если Минхо не остановится, сам он не сможет этого сделать тоже. Минхо слегка отстранился. На его губах застыла плотоядная улыбка. Он обхватил руками голову Томаса и прошептал: — Поцелуй меня, Гретель. И начал медленно приближаться, с интересом глядя на Томаса, очевидно, ожидая какой-то реакции. А Томас не двигался. Застыл, как враз окаменевшая статуя, вцепившись в руки Минхо, с паникой в глазах глядя на его губы, тяжело дыша, но не отворачиваясь. Ну какого чёрта он не отвернулся?! Минхо легко поцеловал его в уголок рта, будто примериваясь, и тут же отстранился. Томас вдруг понял, что закрыл глаза, и это уже было просто краем. Он дернулся, но не добился этим ровным счетом ничего: Минхо только сильнее прижал его предплечья к стене. И снова поцеловал, быстро, коротко, не давая Томасу возможности ответить. Давая Томасу возможность осознать, что он собирался ответить. А потом, будто увидев, что Томас окончательно проиграл самому себе в этой недолгой битве, Минхо наконец поцеловал его — по-настоящему. И этот поцелуй не был ласковым, не был нежным, он был полон похоти и какого-то болезненного отчаяния, сплетающихся языков и острых зубов — Минхо прокусил Томасу нижнюю губу до крови, но тому было плевать: единственное, о чем он думал, это как вернуть на место рассудок и заставить себя остановиться. Минхо неожиданно помог ему в этом, отстранившись и глядя на него с ухмылкой. — А чё это я всё время тебя целую? Это нечестно! Поцелуй меня тоже. Давай! На секунду туман в голове прояснился, и Томас оттолкнул его, но Минхо тут же снова оказался рядом, как будто его притянуло невидимой нитью. — Я сейчас ощущаю острейшее чувство дежавю, — произнёс он, едва касаясь шеи Томаса губами. — То же самое случилось довольно давно с нашим общим знакомым. И тоже из-за меня — представь себе! — он засмеялся. — А всё почему? Потому что никто не может передо мной устоять. Я слишком хорош. Помню выражение его лица... О, он чувствовал отвращение к самому себе. А ты чувствуешь отвращение к самому себе, а, Чайник? Томас чувствовал. Господи, он не просто чувствовал, он плавился в нём, как в кипящем масле, и ощущения были до жути схожи. Минхо провел языком по бьющейся жилке, прихватил губами кожу, втягивая, и воздух, против воли Томаса, вырвался из его рта с хриплым стоном. Ещё чуть-чуть — и он сдастся. Томас предпринял последнюю попытку взмолиться о пощаде. — Хватит... пожалуйста, хватит... Это неправильно... — Да мне плевать, — выдохнул Минхо, стискивая его талию, вжимаясь пахом в его пах. — Ну же, детка, поцелуй меня. Томас закусил губу и вздрогнул от боли. Тонкая струйка крови потекла по его подбородку и капнула Минхо на рубашку. «Ты его ненавидишь», — сказал себе Томас. — «Он тебя изнасиловал, забыл? Он причинял боль человеку, которого ты любишь. Да даже если бы он был ангелом во плоти — так нельзя. Это нечестно и неправильно. Это ничем не поможет.» «Это не выход» И всё равно он потянулся вперёд и впился в губы Минхо. Страж тут же обхватил его руками, отрывая от стены и притягивая ближе к себе, и где-то полминуты они ещё балансировали, несмотря на переплетение тел, а потом повалились на землю. Когда Минхо оторвался от него, стаскивая с себя рубашку, Томаса опять ударило мыслью, что же он творит, и он попытался встать, но не тут то было — Минхо уже расположился между его ног, прижимая к твердым плитам, резко двигая бёдрами, и Томас даже сквозь несколько слоев одежды чувствовал его член. Волны тепла и дрожи прокатывались по телу одна за другой, а разум снова заволокло пеленой — и на этот раз Томас уже не думал о том, как сделать так, чтобы она спала. Ловкие руки Стража вытряхнули его из штанов, а футболку он — Господи! — снял сам, даже не увидев возможности сбежать, пока Минхо расстегивал свой ремень. Ветер трепал Томасу волосы, пробегал по его практически незащищённому телу, вызывая дрожь. Но она была ничтожно слаба по сравнению с тем, что Томас почувствовал, когда Минхо грубо сжал его сквозь специальные трусы, которые сам ему когда-то выдал. Казалось, с тех пор прошло как минимум несколько лет. Помутнившееся сознание образовало огромный чёрный омут на границе между реальной жизнью и полным забытием, и Томас, больше не раздумывая, нырнул туда с головой. Там было темно, пусто и как-то тянуще-тяжело, но всё равно лучше, чем на поверхности. Томас задыхался от нехватки кислорода, но ему это даже нравилось, он с удовольствием ощущал, как колет стонущие в предсмертной агонии лёгкие, как всё тело пульсирует и бьётся, как по нему проходят спазмы, заканчивающиеся где-то на затылке. Это состояние давало чувство мутной, нездоровой эйфории, но казалось таким нужным, таким желанным. Он открыл глаза на третье «Эй!», с легким недоумением разглядывая размытого Минхо, и вдруг вспомнил, что у него есть тело — тело, которое плохо справляется с бегом, что он заперт в Лабиринте, из которого нет выхода, что сейчас ему так хорошо только потому, что его трахает парень, являющийся здесь негласным вожаком. И что в Приюте его ждёт Ньют, надеясь, что однажды он принесет радостную весть. — Рано ты задумал отрубаться, Чайник, — Минхо искривил губы, не прекращая поступательных движений. — Я ведь даже не трогал твоё горло. — Ньют, — прохрипел Томас, зажмуриваясь от отвратительного чувства предательства, заползающего внутрь. — О, как вовремя ты вспомнил про свою возлюбленную, — Минхо подхватил его под колени и увеличил темп толчков, вышибая из Томаса весь воздух. — Но пусть твоя совесть будет спокойна. Он тоже не так уж невинен, хотя и получше, чем ты. Томас не ответил. Сердце колотилось, как бешеное. Минхо замер. Его лоб блестел от пота, напряженные мышцы перекатывались под кожей, он тяжело дышал. — Я тебе расскажу, как это было. Я трахаю его — прямо как тебя сейчас, только он был ко мне спиной — и вдруг понимаю, что у него стоит. Ха, — Минхо посмотрел куда-то вперёд, а потом снова переместил взгляд на Томаса и опустил руку на его член, сжимая. Томас подавился стоном. — Я хочу дотронуться до него, а он хрипит: «Не прикасайся ко мне!» Такой гордый, мать его. Не то что ты, — презрительно произнёс он и начал двигать рукой. — Я тогда был с ним нежен, и он кончил. И, кажется, возненавидел себя за это. И меня заодно. Но с тобой я нежным не буду, — с этими словами Минхо убрал руку и положил ее на шею Томаса. — Тебе ведь это и не нужно, верно? Безотчетный животный страх внутри Томаса смешался с невыносимым чувством вины и ощущением восхитительной законченности, завершенности. Все поплыло. Он широко открытыми глазами смотрел в голубое небо, на котором не было ни единого облачка, и ему казалось, что оно колышется, ходит волнами. Это было похоже на поверхность воды — как будто он глядел на неё снизу, придавленный ко дну неподъемным грузом. И всё равно падал, падал, падал... *** Огромное железное ядро тянуло Томаса вниз. Оно было приковано к его ноге – кандалы обхватывали щиколотку так плотно, что, казалось, уже срослись с ней. Первые пару секунд его голова ещё оставалась на поверхности, и он умудрился схватиться руками за сталь и попытаться её разомкнуть. Естественно, ничего не вышло. И, когда эти секунды прошли, вода захлестнула его, залилась в нос, в горло, в уши… Его охватила паника – он стал беспорядочно колотить руками и дёргаться, задирая голову, изо всех сил пытаясь хлебнуть воздуха – и, как ни странно, ему это удалось. Он увидел небо и кружащих над ним птиц, открыл рот, захлебнулся накатившей волной, захрипел, чувствуя, как солёная вода обжигает горло. Левую ногу всё ещё тянуло вниз – было такое чувство, будто кожа натянулась, как на барабане, и вот-вот порвётся, обнажая звенящие от напряжения мышцы. Он опять оказался под водой, ещё толком не откашлявшись, не успев вдохнуть достаточно, чтобы дать телу силы для борьбы. Руки больше не слушались, по ним проходила слабая судорога, а лёгкие сокращались, пытаясь отторгнуть инородную жидкость. Ему стало страшно, ему стало так страшно, что он закричал, прямо там, в толще воды, но даже несмотря на это крик получился ненормально громким, он разнёсся на многие мили вокруг, заполнил собой всё пространство и взорвался где-то у него внутри… Томас очнулся, весь мокрый от пота, дрожащий и задыхающийся. В ушах ещё звенел собственный крик, который, кажется, ему не только приснился, потому что Ньют хватал его за плечи и испуганно шептал что-то, похожее на просьбы успокоиться. Томас не сразу понял, что сжимает что-то правой рукой, очень, очень сильно, и только посмотрев вниз, увидел, что это была ладонь Ньюта. Он сразу разжал пальцы, глядя на побелевшую кожу, которая начала покрываться красными пятнами. Ньют облегчённо выдохнул и отпустил губу, которую искусал до крови. - Прости… - прошептал Томас, ещё не до конца отдышавшись, и из глаз его вдруг полились слёзы. – Прости меня… - Тссс, - зашептал Ньют, запуская пострадавшую руку ему в волосы, а второй успокаивающе гладя по плечам и шее. – Всё нормально. Но ничего не было нормально. От этих слов Томаса затрясло ещё сильнее. Он спрятал лицо на груди Ньюта, уткнувшись в его футболку, которая тут же стала мокрой насквозь. - Нет, ты не понимаешь… Прости меня… Пожалуйста, прости… Ньют крепко сжал его плечи и отстранил от себя. Пустота поглотила Томаса, растворилась в нём, и это было ужасней всего, что он когда-либо чувствовал. Он хотел уничтожить её, заставить её отступить, хотел обнять Ньюта и притянуть его к себе, но не смел. Он знал, что больше не имеет на это права. Ньют смотрел на него очень внимательно, а Томас отводил взгляд, всё ещё тихо всхлипывая и повторяя «прости». Это продолжалось до тех пор, пока он не решился наконец посмотреть в глаза тому, у кого просил прощения, и тогда Ньют аккуратно обхватил его лицо ладонями и медленно, вкрадчиво произнёс: - Томми… ты думаешь, со мной такого не было? Томас вглядывался в его освещённое лунным светом лицо, пытаясь угадать, какие чувства скрываются за этими блестящими глазами. Ньют едва заметно кивнул, прежде чем продолжить: - Ты думаешь, я никогда не получал от этого удовольствие? Никогда не пытался использовать это, чтобы забыться? Никогда не жаждал этого, как наркотика, который выматывал моё тело и мою душу, но зато позволял не вспоминать, кто я есть? Томас бы слукавил, если бы сказал, что не поверил своим ушам – он поверил моментально, и не только из-за слов Минхо, но ещё и потому что это было так похоже на то, что чувствовал он сам. То, что Ньют сам рассказал ему об этом, потрясло, но Томас вдруг почувствовал, что страх и чувство вины отпускают его. Он вдруг почувствовал, что вокруг есть воздух. Много, очень много воздуха. Что дышать легко. Ньют потянулся к нему и мягко поцеловал, заставляя расслабить судорожно сжатые кулаки. Томас выдохнул и опустился на землю, потянув Ньюта за собой. Тёмное небо нависало над ними, так низко, как будто собиралось вот-вот накрыть их с головой, не оставив камня на камне в их шатком, неустойчивом мире. Ньют положил голову Томасу на плечо, сжал рукой его руку, переплетая их пальцы, и тихо-тихо прошептал: - Неужели ты думаешь, что мне никогда не хотелось утонуть?