Блуждающие огоньки

      Сильный вихрь несет куда-то вперед, закручивая по спирали, швыряя из стороны в сторону. Легкий, словно перышко, и маленький, как какая-нибудь ничтожная букашка, он летит сквозь болезненно пульсирующую странными бело-голубыми всполохами темноту в неизвестность. Границы сознания размываются, мысли растекаются молоком, а все попытки их собрать, удержать, упорядочить проваливаются раз за разом. Где он? Что он? Существует ли он? Или его уже нет? Вопросы кляксами оседают на стенках широкого туннеля, смазывая тонкие электрические линии, но так и остаются без ответа…       Стоит приложить не мало усилий к тому, чтобы перестать кувыркаться в пространстве и обрести хоть какое-то подобие стабильности, притормозить, оглядеться. Здесь, в этом странном месте, нет ни верха, ни низа, ни жара, ни холода. Только бесконечная чернильная пустота, разрезаемая призрачным свечением тянущихся во все стороны нитей. Из ощущений опьяняющее чувство полета (или все же падения?), необыкновенная сила, наполняющая все естество, пробуждая желание объять необъятное. И в то же время он чувствует абсолютное, полное бессилие, обволакивающее туманом, принося с собой неторопливое осознание того, что происходит.       Тьма рассеивается. На одно лишь мгновение он видит жизнь одновременно всех родных и близких ему людей, но ускоренную в несколько раз, словно на перемотке. Слайдами проносятся все самые яркие моменты в недолгой жизни, и среди всех насыщенных событий он вдруг выхватывает лицо той, кому безраздельно принадлежит его сердце — молодой преподавательницы английской литературы, отношения с которой начались еще в процессе его обучения в институте. Запретные отношения, которые они тщательно скрывали до самого его выпуска. Круглое милое личико с большими зелеными глазами, что прятались под стеклами овальных очков, маленьким вздернутым носиком и пухлыми розовыми губами женщины, которой он собирался сделать предложение по возвращении из Зоны. Теперь уже не сделает… и с этой простой мыслью, врезавшейся в грудь циркулярной пилой, все затухает, снова возвращаясь в непроглядную пучину…       Замедленный электрический всполох, похожий на молнию, озаряет всю местность, ударяясь в невидимый барьер, высекая из него искры. И в этом бледно-желтом с толикой оранжевого свете перед глазами предстает высокая фигура, затянутая в антрацитовый плащ, чьи полы едва заметно колышутся. Узловатые пальцы обеих рук крепко сжимают длинный обоюдоострый меч, направленный острием вниз. Огромные, горящие черным пламенем крылья, раскинуты за спиной, а наброшенный на голову капюшон тенью скрывает лицо, не позволяя рассмотреть его. Но это и не нужно, он итак знает, кем является неизвестный. Знает, что за ним пришли.       До слуха доносится отдаленный шепот, даже скорее шелест голосов, но разобрать, о чем они говорят, он не может. Или не хочет, в этом уже нет никакой разницы. Но с каждым мгновением он все сильнее и сильнее, переходит в гул, а после в нестерпимый рокот, наконец громом сотрясая незримые стены:       — Дыши! — грудную клетку сдавливает тисками настолько сильно, что начинает казаться, будто острые колья ребер вот-вот побьют тело насквозь. — Дыши, Юра. Давай!       Тьма затягивается, сжимаясь вокруг него плотным, осязаемым кольцом, ровно, как и боль становится все отчетливее. Вокруг расцветают яркие, резко контрастирующие с общей цветовой гаммой кроваво-красные пятна, и хочется закричать, но нет голоса. Хочется умереть, чтобы больше не чувствовать всего этого ада, всех этих мучений, что терзают и без того доживающий свои последние секунды организм, но не получится — это уже случилось. Даже сойти с ума от боли, рвущей на части каждую клеточку, ломающей каждую кость, разрывающей каждую мышцу — нельзя. Мозг остался там, в теле. А главное, что и не прекратить все это. Ни на миг, ни на секунду, ибо в вечности нет времени…       — Давай, парень. Твое время еще не пришло. Дыши! — настойчивый шепот пробивает бреши в туннеле. Каждое слово — удар молота, от которого в стороны расползаются трещины, и вся чернота вдруг начинает осыпаться стеклом, теряясь в собственной бездне…       Толчок. Пространство вокруг него молниеносно схлопнулось. Яркий белый свет резанул по глазам, а наполненный запахом медикаментов воздух адской болью ворвался в легкие, тут же вызывая приступ удушающего кашля. Скрючившись на кушетке, Новин сплюнул на кафельный пол сгусток оранжевой слизи вперемешку с кровью. Он дышал мелко и часто, стараясь сфокусировать взгляд на расплывающихся фигурах, что кружили вокруг него. Не получалось.       — С возвращением, сынок, — устало произнес Хирург, стирая выступившую на лбу испарину. Да, это будут непростые сутки.       Кивнув помощникам, Олег Станиславович покинул операционную. Руки мелко дрожали от нервного напряжения, и надо бы отдохнуть, поспать хотя бы пару часов. Игнатьев прав, самым хорошим вариантом будет на неделю съездить домой. Но он не мог. Только не сейчас, только не после уничтожения госпиталя и потери половины квалифицированного персонала. До прибытия новых бойцов еще две недели, и эти две недели нужно как-то продержаться. Взять себя в руки, затянуть потуже пояс и делать то, что умеет лучше всего — спасать жизни.       У дверей непосредственного рабочего места его догнал Максим Вешница. Выглядел он еще хуже, чем сам начмед: бледная кожа практически сливалась с медицинским халатом, под глазами залегли глубокие тени, щеки впали, делая скулы еще острее. В руках он держал массивный ежедневник, из которого во все стороны торчали мелкие бумажки с записями, куски кардиограмм, какие-то графики.       — Товарищ подполковник, — начал по уставу, но чуть погодя, видя уставший взгляд собеседника, позволил себе сменить уставное обращение на чисто человеческое: — Олег Станиславович, я на счет сержанта Новина. Москва пока молчит, а вот из Киева уже звонили, и новости у них, мягко скажем, не очень хорошие.       — Что? — он и не рассчитывал на то, что они, новости, будут хорошими. Особенно после того, что он увидел, просветив грудину несчастного мальчишки. Ему просто нужно было подтверждение, что он не сошел с ума от всех этих ужасов Зоны с ее неиссякаемой кровожадностью и ежедневными смертями, и видит именно то, что видит. Почему он задался таким вопросом? Потому что анализы, сделанные экспресс-методом, показали много всякого разного дерьма, кроме самого ключевого момента, что идет вразрез со всеми снимками и путает еще больше.       — Говорят, с такими показателями Новин, в лучшем случае, продержится еще несколько дней. В худшем…       — Не будем думать о плохом, да, Максим? — остановил Вешницу Хирург. — Ладно, ждем ответ из столицы. Там уж подумаем, что делать. А пока… придерживаемся существующей схемы лечения, — он тяжело вздохнул. — Состояние лейтенанта Кондракова?       — Стабилизируется.       — Стабилизируется… — глухо повторил подполковник, размышляя о чем-то своем. — Вот что, Максим. С нижнего уровня выносят тела, узнай, как там обстоят дела. Доложишь потом, — не дожидаясь ответа, мужчина перешагнул порог кабинета, закрывая перед носом ассистента дверь.       На письменном столе ровными рядами лежали тонкие папки, в каждой из которых находился металлический жетон с выбитым на нем личным номером, да один единственный листок, гласивший о том, что чей-то сын, муж, отец или брат был убит в бою за спокойствие Родины, проявив геройство и мужество. Он ненавидел это еще со времен Афганистана: сидеть ночами напролет и подписывать бесчисленное множество похоронок, особенно после какого-нибудь крупного сражения, где счет жертв шел на десятки, а иногда и сотни. Подписывать занемевшими пальцами, выводя одну и ту же фразу снова и снова. Но такая уж доля у начальника медицинской службы части, и с этим ничего не поделать…

***

      — Значится так, — произнес полкан, стоило только двери закрыться, отсекая двух людей от внешнего мира. Мрачный, как грозовая туча, он опустился в кресло, вперивая в Никитина напряженный взгляд. — Несмотря на все твои прегрешения, старлей, и бьющую фонтаном из задницы дурость, ты единственный, кому я могу сейчас доверять.       — Даже не знаю: радоваться мне или плакать, — едва слышно пробормотал Николай, искоса поглядывая на начальника расположения, который либо не услышал его великолепной фразы, либо сделал вид, что не услышал, ибо отчитывать старшего лейтенанта за несоблюдение субординации в очередной раз в его планы не входило.       — В Зоне сейчас творится черти что, ну ты и сам это прекрасно видишь. Зверье, сталкеры, дети еще эти, — он мельком посмотрел в окно, на простирающуюся за ним радиоактивную территорию, вспоминая полный решимости взгляд того мальчишки и всей его команды, что так нагло прошли через ворота Внутреннего периметра. — Сколько лет боремся, а все никак прикрыть эту гребаную лавочку не можем. Как тараканы: их травишь, а они все лезут и лезут, лезут и лезут! — в сердцах пробубнил полковник и стукнул кулаком по столу так, что стоящая на нем круглая стеклянная пепельница звонко подпрыгнула. Через секунду встрепенувшись, будто вспомнил, что говорил совсем о другом, он продолжил: — Так вот, к чему я это? По полученным от сержанта Новина данным, на подконтрольной нам местности присутствует группа внешней разведки. Как эти товарищи, которые нам совсем не товарищи, сюда попали вопрос, конечно, хороший, но мало нас интересующий. В отличие от того, что они тут вынюхивают…       — Предлагаете собрать отряд и выдвинуться им на перехват? — воодушевился Коля, прокручивая в голове тот самый план «отлучиться на минуточку» от основного задания и пошарить по кустам в поисках сестры.       — Тебе лишь бы в Зону ускакать, — Сергей Александрович закатил глаза. — Нет. Твоя задача сидеть здесь и… не смотри на меня так, старлей. Если ты думаешь, что я не знаю, что ты задумал, ты глубоко ошибаешься. У тебя на лице все написано, — он устало вздохнул. — Я все понимаю, Коля. Но и ты меня пойми: не разберемся с этим дерьмом — ей уже никто не поможет. Там, — ткнул пальцем в потолок, имея в виду вышестоящие чины, — давно хотят устроить здесь тотальную зачистку. И останавливаю их только я. Но если будет веский повод, а появление иностранной резидентуры, согласись, таковым и является, то даже я уже не буду помехой.       — Понял, — Никитин на мгновение прикрыл глаза, в который раз молясь о том, чтобы Настя была жива. — Что требуется от меня?       — Из Москвы должен прийти архив с документами. Посмотри, почитай, помозгуй. Может надумаешь что дельное, — Игнатьев пустил по столу небольшую флешку. — Если понадобится дополнительная информация, это откроет тебе любую дверь и уменьшит сроки исполнение до минимума, — он встал. — Надеюсь, объяснять то, что все это тайна за семью печатями — не нужно?       — Никак нет! — четко и по уставу ответил вскочивший со своего места старший лейтенант, вытягиваясь по струнке. По лицу полковника скользнула улыбка, но быстро спряталась за напускной серьезностью. — Разрешите приступать?       — Разрешаю, — сказал и покинул кабинет, тихо хлопнув за собой дверью.       Никитин перебазировался в кресло начальника, предварительно повесив на спинку парадный китель. М-да, вот только шляющихся по Зоне наемников им сейчас и не хватало. Что ж им всем тут надо? Нет, ну сталкерам-то понятно что: нервы пощекотать, проверить себя на прочность, любители поиграть в Индиану Джонса, мать их, или найти что-то более-менее ценное и снести домой в качестве трофея, хотя вряд ли тут таковое осталось — мародеры растащили все еще в первые годы после аварии, когда Периметр только строился, а Зона не была еще такой агрессивной сукой. Но вот иностранцы…       Тут простор для фантазии расходился всего в трех направлениях: либо объект «Чернобыль-2», либо сама станция, либо завод «Юпитер» на окраине города. Больше в здешних местах ничего мало-мальски значимого не было. И если первое можно отмести сразу, ибо «Дуга» была уничтожена несколько часов назад, да и вояки постарались на славу — вывезли все сразу после ЧП на блоке, так что искать там, кроме приключений на собственную задницу, просто нечего; станцию, в принципе, тоже можно списать со счетов — одни радиоактивные руины и только; то вот завод мог представлять какую-то ценность для них. Особенно если брать в расчет тот факт, что еще до аварии «Юпитер» вместе со всем своим производством был окутан непроницаемой завесой тайны. А после катастрофы его так и вовсе превратили в радиологическую лабораторию, дабы тестировать в полевых условиях различные методы дезактивации. В таком режиме, подвергаясь периодическим атакам мутировавших тварей, завод проработал вплоть до девяносто шестого года, пока, наконец, начальство не осознало факт бесполезности занятия и большого риска для жизни. Людей в экстренном порядке эвакуировали, помещения законсервировали. Но даже после всего этого там могла остаться какая-то документация, опытные образцы. Так что, пользуясь представившемся случаем, надо бы отправить в Москву запрос еще и по деятельности завода.       Динамики тихо звякнули, извещая о новом входящем письме. Без темы, без какого-либо текста с одной лишь установленной по умолчанию подписью «С уважением, полковник ФСБ РФ Шевцов Г.И.», зато с прикрепленным заархивированным файлом. Что ж, посмотрим… Воткнув в гнездо-приемник флешку с электронным ключом доступа, старлей открыл архив. Несколько папок со странными названиями, не имеющими ничего общего со станцией и случившимся на ней, куча фотографий, в большинстве своем это черно-белые снимки внутреннего устройства машинного отделения и пульта управления, оцифрованные заметки из блокнотов и ежедневников, страницы журнала посещаемости станций в разрезе двух блоков — первого и четвертого. Среди всего обилия файлов, глаз зацепился за один весьма любопытный документ, отправленный в Центральный Комитет Коммунистической партии Украины под грифом «СЕКРЕТНО»: «

ИНФОРМАЦИОННОЕ СООБЩЕНИЕ

за 13 сентября 1982 года

Об аварии на АЭС

Киевская область

      9 сентября 1982 г. на Чернобыльской АЭС в ходе пробного пуска реактора 1-го энергоблока (после планового капитального ремонта) при подъеме его мощности до 20% от номинальной произошел разрыв одного из 1640 технологических каналов. В результате оборвалась штанга, на которой крепились две тепловыделяющие сборки. В образовавшийся разрыв из обеих сборок ушло топливо (двуокись урана, подлежит извлечению). Радиационного заражения технологических помещений не произошло. Для устранения аварии потребуется около 10 суток.       УКГБ приняты меры по контролю и глубокому изучению оперативной обстановки на АЭС с целью установления причин аварии, выявления виновных лиц и возможного враждебного умысла с их стороны. Осуществляемые УКГБ мероприятия КГБ УССР взяты на контроль.       КГБ СССР и обкому Компартии Украины доложено.

»*

      И подпись: председатель комитета госбезопасности Украинской ССР фамилия, имя. Понятно. Понятно, что ни черта не понятно. Вернее, ясно только то, что на станции с разницей в примерно три с половиной года произошло две аварии, и одна из них имела катастрофические последствия. Конечно же, всеми расследованиями с самых первых минут занималось КГБ. Но почему-то это сообщение больше смахивало на отписку местного Управления, нежели на настоящий доклад. А тут два варианта: или все в действительности обстояло так, как написано, или тут не обошлось без Главного управления, взявшего дело под особый контроль. Ну, или у кого-то просто едет крыша и он связывает всю зеленую траву в один пучок с петрушкой…       Строчки из личных дел каждого работника станции двоились в глазах. От через чур напряженного взгляда буквы оживали, прыгали из стороны в сторону, заставляя наморщить нос. Коля вытянул из левого кармана брюк початую пачку сигарет, решив приберечь отцовский Беломорканал на более значимый случай, и, чиркнув спичкой, прикурил. Откинувшись на спинку кресла, выпустил в потолок струйку сизого дыма, на секунду закрывая глаза. Наемники. Авария в восемьдесят втором и восемьдесят шестом. КГБ, расследования, суды. Как все это связано? И почему именно сейчас, когда прошло так много времени? Неужели в Зоне за столько лет могло сохраниться что-то настолько хорошо, что до этого все еще хотят дотянуться забугорные «друзья»? Нет, все же нужно направить запрос по поводу «Юпитера».       Резко выпрямившись, он застучал по клавишам в ответ на пришедшее не так давно письмо с просьбой покопать еще немного и найти информацию о деятельности стоящего на территории Припяти завода. Чем черт не шутит!.. Нажав на кнопку «Отправить», Николай свернул окно браузера, снова смотря на бесконечные названия сканов и фотографий. Постаравшись абстрагироваться, просто читал наименования файлов, наконец доходя до имени, что резко выбивалось среди всего списка русско-украинских фамилий: Нацис Т. А вот это уже интересно. Открыв документ, он начал вчитываться в материалы…       — Итак, товарищ Томаш Нацис, уроженец города Паланга Литовской ССР, — ровный голос капитана зачитывал с вынутого из личного дела листа данные сидящего перед ним человека, — что вы делаете здесь, в Припяти?       — Работаю на станции, — без тени страха или нервозности ответил мужчина с легким акцентом. — У меня есть прэдписание и все бумаги…       — И согласно этим бумагам, девятого сентября текущего года вы должны были находиться на четвертом энергоблоке, — внимательный взгляд Костенко следил за каждым движением литовца, но тот был абсолютно спокоен, что вызывало у офицера КГБ СССР еще больше подозрений. — Что вы делали на первом блоке, товарищ Нацис?       — Один из опэраторов заболел, начальник станции дал распоряжэние направить меня на замену, — он повел плечами, мол все так и было. — У вас должны быть всэ бумаги, я подписывал приказ.       — Подписывал он, — пробубнил Сергей, исподлобья глядя на Томаша. Очень уж не нравился ему этот тип. Он не мог объяснить почему именно, но шестое чувство просто кричало о том, что этот человек не так прост, как кажется. Что-то с ним было не так. Вроде совершенно обычный советский гражданин, с хорошим образованием, полученным в Ленинградском политехе, с чистым прошлым без привлечения к ответственности. Но что-то все равно было не так. И руки так и чесались устроить ему допрос с пристрастием, но делать этого без веских причин было против правил. Хоть молва о том, что КГБ работает методами круче гестаповских, и разносилась по стране, он не хотел давать ей подтверждение. — Где вы были на момент аварии? То есть конкретно с семнадцати до восемнадцати часов?       — На БЩУ, как и все опэраторы, — ответил Томаш. — Послушайтэ, товарищ капитан, я понятия не имэю, что там произошло и почэму. Вы попусту тратите свое врэмя на допросы тэх, кто пытался локализовать проблэму…       — Это не вам решать, товарищ Нацис, — жестко оборвал его Костенко. — Из города до окончания расследования не выезжать. Соответствующую бумагу подпишете на выходе. Свободны, — он поджал губы, отодвигая к краю стола папку. Ох, видит Бог, как сильно он хотел вкатить ему два кубика пентотала натрия, чтобы тот выдал все свои секреты. Копаться в чужом грязном белье не самое любимое занятие, но служба обязывала. И рано или поздно, но он узнает все об этом засланце.       Литовец вышел из кабинета, тихонько притворив за собой дверь, оставляя капитана обдумывать всю сложившуюся ситуацию. Он, конечно, не физик-ядерщик и далек от понимания устройства реактора и его работы, но неужели не было никаких аварийных сигналов или предупреждений? А если таковые были, почему никто не уделил им должного внимания? Или это было сделано намерено? Ровно, как и умышленно могли отключить аварийную систему. Тогда отсюда следует вполне логичный вопрос: кто из работников смены имел такие полномочия и зачем все это было нужно? Дестабилизировать работу станции? Но для чего? Какая конечная цель? Чего хотел добиться злоумышленник? И что вообще творилось на БЩУ в тот злосчастный момент? Вопросы, вопросы, вопросы, и пока, к большому сожалению, ни одного ответа…       Сергей взъерошил светлые волосы, отворачиваясь к окну и открывая его настежь. Солнце только поднималось из-за горизонта, окрашивая небо в причудливые фиолетово-красно-золотистые тона. Ветер, как и положено в это время года, начал менять свое направление, и вместо южного теперь дул западный, принося с собой чуть покалывающий кожу холод. Его передернуло. От усталости и нервного напряжения, в котором пребывал почти всю ночь, ведя беседы со всеми виновниками происшествия по очереди. Конечно, это можно было сделать на следующий день, когда первый шок произошедшего бы уже спал, люди немного поостыли, но тогда какой бы был во всем этом смысл? Преступление, если оно было, проще раскрыть по горячим следам. Но пока, к пяти сорока утра, он пришел только к тому, что никто из тех, кто был на блоке в час аварии, не имел ни малейшего представления о том, что на самом деле случилось. Кто-то сбивчиво объяснял, что во всем виновата конструкция и физика реактора, кто-то наоборот валил всю вину на ремонтную бригаду, мол они недоглядели, недочинили, вот оно все так и вышло. Единого мнения не было, что значительно усложняло задачу.       Поджав губы, капитан закрыл окно. Он вернулся к рабочему столу, где в алфавитном порядке были разложены личные дела работников смены, поверх которых прикреплены исписанные им самим в ходе допросов листы. Надо бы перечитать записи. Чувство, что он что-то упускает из виду не покидало. Но что?.. Раздавшийся в дверь стук отвлек от созерцания бесконечных наклонных строчек, и он поднял голову ровно в тот момент, когда в проеме появилась голова хорошего друга:       — Не занят? — почти в шесть утра да после такой веселой ночки можно смело забыть про субординацию, устав и прочую хрень подобного рода.       — Нет, — мотнул головой Сергей Александрович. — Думаю, пора заканчивать. Котелок не варит уже. Отдохнуть надо, — тихий вздох. — Что у тебя, Андрей?       — Все чисто. Проверили весь журнал, все входы и выходы — никого постороннего на блоке не было, — развел руками опер. — А это означает одно из двух: или диверсию устроил кто-то из своих, или это действительно чудовищная случайность.       — В нашей работе случайностей не бывает, — мрачно заметил Костенко. — Ладно, разберемся, — махнул рукой и снял со спинки стула пиджак, краем глаза цепляя небольшую черно-белую фотографию Нациса. — Не нравится мне этот Томаш… можешь приставить к нему человечка? Только тихо, без всей этой беготни с бумажками. Просто наблюдение: где, с кем, когда.       — Могу. А что, есть сомнения на его счет? — но капитан не ответил, лишь неопределенно пожал плечами. — Хорошо, сделаю…       Холодные струи лились на голову из вмонтированного в потолок душа, через минуту сменяясь теплыми, почти горячими. Полковник играл краном, выворачивая его до упора то в одну, то в другую сторону. Контрастный душ не просто хорошо действовал на организм, он прочищал мозг, заставляя отодвинуть на задний план все то, что мешает думать, и сосредоточиться на определенном деле. Итак, почему же все это происходит именно сейчас? Нет, конечно, он и раньше допускал мысль о том, что по Зоне кто только не шастает, в том числе и представители других стран, — и надо бы сменить системы наблюдения и усилить контроль за Внешним периметром, а то так и будут до бесконечности ловить этих зайцев, — но прямых доказательств не было. Теперь появились. Да и память услужливо выдала эпизод знакомства с этой неоднозначной персоной литовского происхождения. Все связано. И тогда, и сейчас. Понять бы как… Но, как и тридцать лет назад, он чувствовал, что упускает что-то очень важное. Что-то, что находится прямо под носом. Что-то, чего он не видит…       — Здорова, сержант, — в стеклянных дверях импровизированной палаты с широкой улыбкой стоял Никитин. — Как самочувствие?       — Бывало и лучше, — Юра привстал на локтях, сдерживая кашель. После пережитого ада, а именно так он воспринял клиническую смерть, и после всех чудодейственных уколов, капельниц и таблеток Хирурга, он чувствовал себя довольно сносно, если не дышать слишком глубоко и вообще стараться не двигаться. — Какие новости?       — Связь работает даже лучше прежнего. Ты молодец, — он опустился на стул рядом с койкой. — Что до всего остального… пока тишина, но надолго ли?.. — пожал плечами Коля. — Я к тебе по делу, товарищ сержант. Полкан сказал ты гостей в Зоне встретил.       — Да уж лучше б не встречал, — буркнул парень, вспоминая небольшой, но вооруженный до зубов отряд. — Помогли они, конечно, без их помощи подохли бы там с Тимом, но… сдается мне, они не просто так тут ошиваются.       — Правильно сдается, — кивнул Николай. — Они кое-что ищут.       — Что можно искать здесь? В этой радиоактивной помойке? Да еще и практически в самом ее эпицентре? — от удивления Юра даже сел, напрочь забывая о раздирающей грудь боли. — Эта станция, чтоб она провалилась, как магнитом притягивает всех любителей приключений!.. — кашель дал о себе знать, с хрипом вырываясь из горла, оставаясь кровавыми брызгами на ладони. Херово.       — Ты даже не представляешь себе, что здесь есть, — протянул Никитин. — Это гребаный Клондайк. Но прежде, чем я поведаю тебе эту увлекательную историю, скажи мне, друг мой языкастый, о чем конкретно они говорили?       Сержант задумался, напрягая память. Та возвращалась медленно, плавно, выдавая какие-то смазанные обрывки, но ничего конкретного. Пустые разговоры, которые не имели под собой абсолютно никакой подоплеки, обсуждение сталкерских бредней, аномалий, мутантов. Надо признаться, он не особо внимательно вслушивался в их треп, а надо было бы, возможно тогда он бы имел более детальное представление о том, какого черта они тут забыли. Хотя, был один момент, который показался ему странным…       — If it's raining heavily all of a sudden, an Umbrella can shelter you under its shade, — пробормотал Новин, смотря куда-то сквозь сослуживца. Тогда он не понял, на кой ляд закордонным товарищам понадобился зонтик в Зоне, но сейчас… сомнения закрались в голову, он резко сфокусировал взгляд на старлее: — Если внезапно пошел дождь, зонт укроет тебя от него. А говорили они явно не об обычном зонтике. Коль, че происходит?

За час до этого

      — Товарищ полковник! — дверь распахнулась едва ли не с ноги, впуская ураганом влетевшего в небольшую комнату Никитина. В руках он держал груду распечаток, что едва не разлетелась по полу. — Виноват, но это срочно.       — Валяй, — махнул рукой Игнатьев как ни в чем ни бывало, продолжая застегивать рубашку. — Узнал что-то стоящее?       — Настолько, что Зона должна охраняться, как корона английской королевы, — старлей, закрыв за собой дверь, прошел вглубь помещения и опустился в кресло, раскладывая на кофейном столике все имеющиеся у него бумаги. — Итак, в конце ноября семьдесят пятого года на Ленинградской АЭС, конкретно на первом блоке, произошла авария, — наткнувшись на непонимающий взгляд начальника, Николай поспешил объяснить: — О, поверьте, это все связано. Я тоже не сразу допер. Так вот…       Авария, точно так же, как и на ЧАЭС одиннадцать лет спустя, произошла ночью. Первый энергоблок работал на двух турбогенераторах, один из которых необходимо было разгрузить и вывести на плановый ремонт, второй, соответственно, оставить в сети. Все шло хорошо, после разгрузки старшим смены была дана команда на отключение, но оператор по неизвестной причине перепутал кнопки, и вместо разгруженного генератора отключил оставленный в работе. Тут сработала защита и реактор был полностью остановлен. Отравление реактора, провал мощности и еще куча сопутствующих факторов приводят к фатальным последствиям, которые таковыми, слава богу, не стали и ленинградского Чернобыля не произошло. Но тут спорный момент: этому способствовало мастерство и героизм СИУРа, или все же физика реактора не позволила достичь запредельных величин, приводящих к взрыву. Как бы там ни было, доподлинно этого не узнать уже никогда.       Естественно, по результатам расследования произошедшего эксплуатационный персонал был признан невиновным. В особенности тот, кто все это учинил. Почему не стали копать глубже и разбираться в истинных причинах, понять в принципе можно — никому не охота падать в эту бездну, изучая тонну неполных и недописанных регламентов, но все же нельзя, ведь от этого зависели жизни. Ну, да ладно.       Теперь самое интересное. Оператором в той смене тридцатого ноября значился обладатель красного диплома, получивший распределение на ЛАЭС сразу после окончания Ленинградского политехнического института, Томаш Нацис. Биография у товарища скудная, ничем ни примечательная, кроме одного маленького пунктика: до четырнадцати лет он был беспризорником, мыкался по подвалам Паланги и зарабатывал на жизнь вопреки всему не воровством, а чисткой обуви. Потом его заприметила и взяла к себе совершенно обычная семья, чьи дети погибли во время войны, одела, обула, выучила и выпустила в свет. До восемьдесят шестого года общались они редко, виделись еще реже, а после аварии товарищ Нацис бесследно исчез. Но об этом позже.       После ЛАЭС, всех расследований и поисков виновных, Томаш принял решение на время оставить работу в атомной энергетике и вернуться в родную Литву. Работал в Университете Вильнюса на факультете физики, конкретно — на кафедре экспериментальной физики, в течение следующих пяти с половиной лет. А летом восемьдесят второго года получил «неожиданное» приглашение на участие в пуско-наладочных работах четвертого блока ЧАЭС, и, соответственно, на последующую работу там же в качестве оператора центрального зала, учитывая его образование, квалификацию и прочие заслуги, с возможностью карьерного роста. Конечно же, других претендентов на этот пост во всей необъятной не нашлось… И в сентябре того же года при, откровенно говоря, спорных обстоятельствах произошла авария на первом блоке. И разумеется в смене по распоряжению начальника станции присутствовал наш литовский друг.       — Это мутная вода, Коля, — хмыкнул полкан, расхаживая по помещению, и на мгновение останавливаясь у окна. — Расследование у местного управления КГБ забрали на следующий день после произошедшего, как и все документы. Но Нацис фигурировал в деле не просто как замещающий заболевшего сотрудника человек, а именно как оператор ЦЗ, собственноручно, если верить словам очевидцев, открывающий запорно-регулирующие клапана каналов без присутствия специально обученных на то людей. Не спрашивай, откуда я это знаю, — покачал головой Игнатьев, давая понять, что ответа на возникший у старшего лейтенанта вопрос он не даст, ибо для этого придется раскрыть свое нелегкое, в какой-то мере преступное прошлое. А этого он не хотел. — Продолжай, — он обернулся, — я пока не совсем понимаю, к чему ты клонишь.       — Терпение, товарищ полковник, — Никитин загадочно улыбнулся, но через мгновение вновь стал серьезным: — По словам одного из его коллег, Томаш отсутствовал на БЩУ в течение десяти минут непосредственно до начала аварии и в течение еще пятнадцати минут через полчаса после всего случившегося, когда весь персонал стоял на ушах, пытаясь выровнять ситуацию и не подпустить катастрофы. Где он был и что делал — неизвестно.       — Полагаешь, он мог учинить все это? — Сергей Александрович оперся руками о спинку стоящего напротив подчиненного кресла, блуждая взглядом по распечаткам. Разрозненные мысли бились в голове, подобно запертой в клетке птице, не позволяя связать все факты воедино. Чего-то не хватало. Какой-то маленькой, но очень нужной детали.       — Мог. Он имел доступ к реакторному и машинному залам, входил в контакт с ремонтным персоналом, тут нельзя исключать момент пособничества, — кивнул старлей. — Насколько я понял из всех бумаг, посвященных самой аварии, все произошло из-за того, что в один из каналов перестала поступать вода. А это, в свою очередь, случилось из-за невыставленной планки, которая не позволяет тому самому запорно-регулирующему клапану закрыться полностью, — боже, за эти несколько часов, проведенные за изучением всей этой околонаучной документации, он узнал больше, чем за одиннадцать лет в школе, пять из которых изучал физику в углубленном формате. И теперь он понял, зачем учительница столько времени вдалбливала в его голову всю эту хрень. Ванговала, не иначе. — Кто-то или намеренно не выставил эту планку, или намеренно ее снял непосредственно перед регулированием ЗРК.       — Допустим, — полковник, наконец, сел. — Допустим ты прав и факт сговора был. Вопрос «зачем» все еще открыт. Какая была конечная цель? Вывести первый блок из строя и оставить половину Украинской ССР без электроэнергии?       — Нет. Это был отвлекающий маневр, — покачал головой Коля, доставая сигареты. Предложив одну начальнику, закурил, разваливаясь в кресле, как у себя дома. Несмотря на то, где они находились, сейчас, в этой небольшой комнатушке, не существовало ни чинов, ни званий, ни регалий. Только уважение к возрасту, оттого на «Вы», но в полный голос. — Как бы это сейчас обидно не прозвучало, но вы, Сергей Александрович, — мужчина протянул руку с зажатой между пальцами тлеющей сигаретой, с хитрой улыбкой указывая на начальника расположения, — узко мыслите, — по лицу собеседника скользнуло удивление, но он молчал, ожидая продолжения. — Я, честно признаться, когда дошел до всего этого, сам охренел. Сейчас объясню.       Все это происходило в период Холодной войны, почти на ее закате. В то время наши заокеанские «друзья» занимались разработкой нового вида «Лансов», что вызвало у верхов Союза надобность проведения операции «Ракетно-ядерное нападение». Оно и хорошо, выработка стратегии, подготовка войск. Но что в действительности будет происходить, реши Америка напасть на Союз? Системы ПВО — это, конечно, прекрасно, но нужно что-то больше. Тогда светлые умы нашей Родины, посвятив в свои планы очень ограниченный круг лиц, приступили к созданию инновационной системы перехвата межконтинентальных баллистических ракет. Да, именно. Не просто раннее обнаружение пусков, чем по сути, должна была заниматься наша многострадальная «Дуга», а целая система «обнаружение-захват-уничтожение» под кодовым названием «Зонт».       Сибирь под эти цели не подходила, ибо секретность уровня максимум, а про все находящиеся в районе Новосибирска академические городки не знал разве что ленивый. Да и общая непроходимость дорог и удаленность от столицы на руку не играли. Необходимо было новое место. То есть совсем. Такое, на которое подумаешь в последнюю очередь. Как уж взбрело в голову решение обосноваться в Припяти, где только года три как начала работать станция, стоит только догадываться. Возможно в таком расположении, которое по праву можно назвать стратегическим, главную роль сыграл сравнительно молодой город с его по большей части хорошо образованным населением и собственной атомной станцией, обеспечивающей энергией едва ли не половину республики. Конечно, тут еще стоит отметить и близкие к Европе пути, в принципе разветвленную железнодорожную сеть, и наличие реки. Ну, климат еще теплее, чем в той же столице, не говоря уже о восточных областях страны, хотя на это тогда смотрели в последнюю очередь.       Примерно в том же году на окраине города начинает свое строительство филиал киевского «Маяка». Занявший огромную территорию, которую тут же обнесли высоким бетонным забором с колючей проволокой, завод получил гордое название «Юпитер». Сразу же после ввода в эксплуатацию его деятельность засекретили, со всех работников, а это порядка трех с половиной тысяч человек, взяли подписку о неразглашении. Совпадение. А совпадение ли? Уж слишком много значимых событий происходит практически одномоментно.       Как уж обо всем этом пронюхали все наши заклятые друзья, опять же, стоит только догадываться, если посвященных было примерно столько же, сколько говорящих обезьян. Гриф секретности зашкаливал настолько, что даже местное управление КГБ не поставили в известность о том, что творится у них под носом. А зря, проблем сразу бы стало на порядок меньше. Но факт остается фактом, за границей новость о разработке ПВО нового поколения коснулась руководящих умов, и они, во всю работая на территории союзных республик, вербуя направо и налево молодых мальчиков, вывели из спячки своего агента, а в том, что Томаш Нацис являлся именно таковым, сомневаться не приходится — его беспризорное прошлое делает его идеальным кандидатом для вербовки. Ну а полученное образование обеспечивает прекрасным алиби и возможностью пролезть без мыла в задницу.       — Полагаешь, его завербовали в четырнадцать лет? — Игнатьев затушил сигарету о край черной пепельницы. — Это не лишено логики, тем более, что в случае чего не придется обеспечивать безопасность его семьи.       — Так вот, теперь, пройдя через этот увлекательный экскурс в историю, мы подошли к самому главному, — среди вороха всех бумаг Николай нашел две стопки испещренных линиями листов. — Изначально я думал, что все связано с «Юпитером». Секретка, военные, тайна производства, — он раскладывал бумагу по всему полу, ориентируясь на рукописные номера в углу каждой страницы, — местным тоже завод казался подозрительным. Шепот полз по всему городу, но заявить в голос так никто и не решался. Союз, блин, — хмыкнул Коля. — Ну, а после аварии его так вообще переоборудовали в радиологическую лабораторию и законсервировали только в середине девяностых. Но! Запросив подробную информацию по заводу, понял, что ошибался. Конкретно так ошибался, — он поднялся, отойдя на шаг назад, окидывая взглядом получившуюся картину. — Это система всех коммуникаций Чернобыльской станции. На компьютере в объеме это выглядит куда более эффектно, но, чем, как говорится, богаты. Итак, что мы видим? А видим мы здесь трубы, канализацию, да в принципе всю систему переходов, — полковник встал рядом с Никитиным, разглядывая чертежи. — Вот только… сравнив эту картинку с официальной, я сначала не понял, почему их две в архиве. Потом дошло.       — Я видел схематичное устройство станции целиком и каждого ее блока в отдельности, там не было и половины из всего того, что есть тут, — полкан склонил голову набок. — Хочешь сказать, что под станцией что-то есть?       — Не просто что-то, это огромный бункер с мощными свинцовыми стенами и радиационной защитой как на МКС, где и занимались разработкой так называемого «Зонта», — Коля ткнул пальцем в небольшой квадрат, расположенный четко под четвертым блоком. — Собственно, попасть туда можно было по одному из прилегающих коридоров, надо было только знать, в какую дверь входить. И Нацис знал.       — И он устроил эту аварию, чтобы спровадить всех из коридора. Но, по всей видимости, у него ничего не вышло, — заключил Сергей Александрович.       — Именно, потому что сработал аварийный сигнал, и двери переходов, ведущих к бункеру, заблокировались, — порывшись еще раз в бумагах, нашел нужную и протянул начальнику расположения. — Судя по технической документации, это было сделано намеренно, чтобы поражающие элементы при ядерном выбросе не проникли в защищенное пространство. Умно, ничего не скажешь, — хмыкнул старлей. — Но вот чего я действительно не понял, так что произошло через почти четыре года? Его начальство требовало результата, он решил действовать более грубыми методами? И проникнуть в бункер, взорвав к чертям станцию?       — Нет, — покачал головой полкан, вспоминая того бедолагу, что за день до катастрофы носился по центральной площади Припяти, голося про «щедрое Чернобыльское солнце». Много позже, когда самого тогда еще капитана Костенко, осудили, он узнал, что тем человеком был один из работников рванувшего блока, в крови которого обнаружили большую долю психотропных препаратов, вызывающих стойкие галлюцинации. А что если галлюцинации на самом деле таковыми не являлись? Вернее, имели весьма реальную основу? — Его раскрыли, он заметал следы.       Сука! Они следили за Нацисом почти год. Почти год выброшенного в помойку времени, потому что наблюдение не принесло никаких результатов. Он был осторожен. И не только в связях, но даже в разговорах с соседями по этажу. Работал на станции, тихо мирно проводил вечера дома, не пил, не курил. У него было достаточно времени для того, чтобы изучить все коридоры, ходы и переходы, побывать во всех технических помещениях. И добраться в конечном итоге до того, что так хотел получить. Что же произошло? Почему аккуратный и педантичный Томаш запаниковал?..       … Он стоял, привалившись спиной к стене, медленно обводя взглядом пространство, пока Андрей пытался объяснить всю серьезность сложившейся ситуации главному смены. А в чем, собственно, была эта серьезность? В шестом чувстве, что орало благим матом о приближающемся пиздеце? Нет, правда. Смотря на все доводы офицеров КГБ, начальник смены наверняка стоял и думал: а не накатили ли товарищи из органов с самого утра? Почему вдруг им взбрело в голову, нарушая все установленные правила и регламенты, приехать на станцию и требовать полной остановки четвертого блока? Есть же определенные протоколы безопасности, соблюдение которых неотъемлемая часть работы. Так почему они здесь?..       Блуждающий по огромному помещению взгляд зацепился сначала за тусклое освещение, а потом и за скрывающегося в образовавшейся тени человека. Сделав вид, что ничего не заметил, Сергей отвернулся, продолжая периферийным зрением следить за тем, кто так нагло следил за ними, подслушивая каждое слово из нехитрого разговора. Человек нервничал, раз позволил себе оторваться от дел, коих на блоке было не мало, и стоять здесь, как любопытная школьница, жадно глотая свежие сплетни, как воздух. Это наводит на определенные мысли о не совсем чистых намерениях… Переминавшийся с ноги на ногу неизвестный, оступился, на мгновение выпадая из своего укрытия. Каким бы великим не было желание обернуться, Костенко этого не сделал, позволяя человеку, коим был никто иной как Томаш Нацис, думать, будто эта выходка осталась незамеченной. Ринуться к нему сейчас значит спугнуть, а в таком состоянии он заляжет на дно и снова будет вести тошнотворно-примерный образ жизни. Сука, опять следить…       — С-сука, — Сергей Александрович вдруг тихо засмеялся. Мозаика сложилась, все недостающие кусочки паззла встали на свои места, представляя обозрению всю картину целиком. — Он не просто заметал следы, он запаниковал, — подойдя комоду, на котором стоял графин с простой водой, налил в оба стакана, протягивая один из них Никитину. — Он готовился к решительным действиям не торопясь, аккуратно и медленно, просчитывал каждый ход и его последствия. Ум позволял, время тоже. Допускаю, что его нанимателей это до ужаса раздражало, но спешка в таком щепетильном вопросе привела бы к тотальному краху еще в самом начале.       — Логично.       — В силу своего образования, он имел полное представление о том, как все устроено, и просто играл со смертью. Доигрался, блять, ситуация вышла из-под контроля…       Взрыв на самой станции действительно был чудовищной случайностью. Бомба, которую Нацис протаскивал по мелким деталям на блок, складируя в одном из подсобных помещений, должна была послужить «отмычкой» для толстой свинцовой переборки. Его план был до противного прост: спровоцировать аварийную ситуацию, как в восемьдесят втором, чтобы отвлечь всех работников и бросить все мощности на устранение проблемы, а проводимые испытания как нельзя кстати подходили подо все это дело, а сам в это время, что говорится под шумок, сорвал бы петли небольшим взрывом, и проник в желанный переход. Обратный путь — дело техники, а там гори оно все синим пламенем. Исчезнет из страны, главное достать заветные бумажки.       Но все пошло через известное место, когда за сборкой бомбы его застал один из механиков, впоследствии получивший ударную дозу препаратов. Томаш надеялся на смерть товарища от такого количества веществ, ну или хотя бы на сильное помутнение рассудка. Собственно, своего он добился, только никак не рассчитывал, что одурманенный им коллега вместо того, чтобы пускать слюни в ковер, будет бегать в чем мать родила по городу и орать что-то про взрыв, радиацию и ядерный апокалипсис, который в ярчайших красках рисовало отравленное воображение. И естественно это привлекло сотрудников КГБ, так рьяно выполняющих свою работу, что аж на станцию примчались, дабы убедиться, что все в порядке. Это единственное, на что стоило тогда обратить внимание и взяться за полную проработку этого момента, наблюдая за станцией. Ладно, былого не воротишь…       Тут-то он и запаниковал. Да так сильно, что едва не засыпался. И чтобы отвадить госбезопасность от блока и не дать им сорвать его операцию, Томаш идет на большой риск, отсылая двух работников с кучей около технического барахла по якобы предписанию начстанции в соседний населенный пункт. И это срабатывает. Глупый план, с самого начала обреченный на провал, неожиданно оказывается выигрышным, обеспечивая литовца таким нужным временем. Вот только нервозность и постоянные мысли о том, что его раскроют, — а оказаться в допросной напротив ГБшных сук, зная о их незаконных, но очень действенных методах выбивания информации, он не хотел, — настолько хорошо делают свое дело, что затуманивают разум. И нарастающая из-за отсрочки испытаний, на которой настоял диспетчер Киевэнерго в виду нарушения энергоснабжения самого Киева, паника только усугубляет и без того шарнирное состояние. И все, что он с такой тщательностью планировал, вот-вот накроется медным тазом. И остается лишь одно — снова идти на риск, вверяя судьбу своей миссии самой Ночи, ведь другого шанса может и не быть. И он пошел.       Когда диспетчер дает разрешение на продолжение испытаний, когда до конца смены остается чуть меньше часа, следуя предписанной инструкции и программе, он снижает мощность реактора до положенной отметки. Но перед самым концом своего рабочего дня, перед тем, как передать управление другому СИУРу, он опускает мощность еще на двести пунктов, искренне изображая удивление, мол это вышло само собой, а как именно — не понял. Конечно, коллега, справился с задачей, выйдя на должный уровень, но именно эта шалость стала началом конца. Знал ли Томаш о том, что проведение эксперимента в условиях нестабильности реактора невозможно? Безусловно. Как и молодые специалисты, заступившие на ночное дежурство и регулирующие работу четвертого блока.       Все, чего он хотел добиться — создать локальный прецедент, чтобы собрать вокруг него всех коллег, дабы те сосредоточились на проблеме, а не отвлекались на того, кто вместо того, чтобы быть на полпути к дому, шатается по станции. Вот только предположить, что даже в условиях скачущей мощности они примут решение действовать в соответствии с намеченным планом, он не мог. А для того, чтобы эксперимент хотя бы начался, рухнувшую почти до нуля при смене систем регулирования мощность необходимо было восстановить. И персонал, находившийся на БЩУ, сделал это единственным возможным способом — извлекая поглощающие стержни, в последующем все же добиваясь роста и стабилизации. При этом оставляя в банке реактора всего шесть стержней, вместо минимальных двадцати шести единиц, что и стало, по сути, фатальным.       И в час двадцать три ночи, когда Нацис закончил все свои приготовления, искренне веря в то, что сотрудники все еще разбираются с прыжками, когда он держал путь через северный коридор, вышедший из-под контроля ночной смены реактор взорвался. Мощью взрыва из стены блока вырвало огромный кусок, вынося на улицу части искореженных конструкций, навсегда погребая под обломками старшего оператора ГЦН, дежурившего в той смене, и того, кто так старался добраться до секретов Родины…

Сейчас

      — А-ху-еть, — протянул Новин, шокировано смотря на старлея. — Клондайк говоришь? Это не Клондайк, это ебаный «Обитель зла» советской сборки.       — Весело, правда? — хохотнул Коля. — Ты думал мы тут мир от Зоны и ее тварей защищаем? Ан нет, сидим, прикрывая своими жопами тайны мадридского двора, блять, — да уж. Происходящие на территории расположения с каждым часом становится все интереснее и безумнее. Даже страшно представить, что будет дальше? — Ладно, оставим лирику на потом. Вот тебе карта, — в руках появилась сложенная в несколько раз бумага и черный карандаш, — рисуй, какими тропами их направил.       — Дальними. Послал бы в пешее эротическое, да сил уже не было, — Юра развернул на койке рукописную карту, обновления и изменения в которую вносились каждую неделю, и принялся рисовать крестики. Что тогда, что сейчас, при одном только взгляде на нарисованную местность, он видел ее в объеме и так четко, будто стоял посреди нее. В первый раз он не обратил на это внимание, списав все на дикую усталость и общее состояние организма близкое к херовому. Сейчас же это немного пугало…       Радиация…       От раздавшегося прямо над самым ухом робкого шепота, Новин резко дернулся, отчего карандаш скользнул по бумаге, оставляя после себя небольшую линию, и вскинул голову. Сидящий перед ним Никитин меланхолично разглядывал кривые на мониторах, даже не стараясь понять их значение — мозг и без того уже перегружен абсолютно ненужной информацией о работе атомного реактора. Юра с несколько секунд обводил глазами пространство, после все же возвращаясь к прерванному занятию, так ничего и не обнаружив.       Радиация.       Более настойчиво повторил голос, заставляя вздрогнуть всем телом. Сержант прикрыл глаза, выдыхая. Накативший приступ кашля скрутил пополам, раздирая глотку болью сотней прошедших лезвий. Он рухнул на колени, упираясь руками в холодный кафель, на котором мелкими брызгами оседали алые капли. Конечно, говорить о положительном эффекте лечения еще рано, но что-то подсказывало, что его, этого эффекта, нет и не предвидится ни в обозримом будущем, ни в каком-либо другом.       — Ты как? — Николай помог бойцу подняться. — Выглядишь хреново.       — Чувствую себя еще хуже, — Юра стер с губ кровь, снова возобновляя работу над картой. Пара отметок и дело было сделано. Кривая пути проходила в основном по лесному массиву, — оно и понятно, чтобы непрошенных гостей не засекли патрули, — иногда петляя, огибая аномалии и потенциально опасные участки, и оканчивался недалеко от третьего энергоблока. — Как-то так. Самоубийцы, там же фонит так, что загорать до конца жизни не придется…       Радиация!       Не шепот. Не голос. Крик. Крик, резанувший по ушам. Крит, от которого Новин едва не подпрыгнул на месте, опасливо озираясь по сторонам. Слуховые галлюцинации в его почти предсмертном состоянии норма? Надо бы спросить у Хирурга, когда представится возможность. Или же это чья-то неудачная шутка? Если так, то этому человеку несдобровать… При вдохе легкие полоснуло болью, будто по ним прошлись раскаленной кочергой, в глазах потемнело, мир завертелся бешеной каруселью.       РАДИАЦИЯ! РАДИАЦИЯ! РАДИАЦИЯ!       Это слово, одно единственное, набатом звучало в голове, вытесняя все остальные мысли. И он снова стоял на коленях, уткнувшись лбом в пол, мелко дыша, не позволяя кашлю взять верх. Он чувствовал на спине руку товарища, что заботливо опустился рядом с желанием оказать посильную помощь. Коля что-то говорил, но его слова сливались в один зудящий, словно надоедливый комар, звук, теряющийся где-то на задворках понимания. Осознание происходящего было похоже на резкую вспышку, ослепившую на долю секунды, и Юрий поднял подернутые алой пеленой глаза на старшего лейтенанта.       — У меня есть одна… просьба… нестандартная… — прерываясь на короткие вдохи и еще более короткие выдохи, медленно произнес сержант. — На нижнем уровне… есть гамма-излучатель… помоги мне… до него добраться. Я сам не смогу…       — М-да, сильно же тебя башкой в Зоне приложили, — хмыкнул старлей, в одно движение поднимая товарища на ноги. — Ты там недостаточно рентген схватил? Еще надо?       — Просто поверь… мне, — он сдирал с кожи оставшиеся датчики, вызывая бесконечный тревожный писк аппаратуры.       Не очень-то хотелось, но делать было нечего. Вернее, можно было бы приковать товарища сержанта к койке и сообщить Хирургу о намерениях больного, но это, во-первых, чистой воды крысятничество, а во-вторых — что-то в тяжелом голосе друга заставило думать о том, что он знает, что делает. А потому, воровато оглянувшись, Никитин, перекинув Юрину руку через свою шею, миновал стеклянные двери операционной и направился к лестнице. У них было слишком мало времени. На сигнал тревоги реагируют незамедлительно. Учитывая географию местности и расположение оперблоков, до «палаты» Новина доберутся в течение одной минуты. А значит у них есть чуть меньше шестидесяти секунд, за которые надо преодолеть десять метров коридора и двадцать две ступени. И сделать это надо прежде, чем на горизонте замаячит медицинский персонал.       Нижний уровень по счастливому стечению обстоятельств был не заперт. Возможно кто-то забыл плотнее прижать дверь, а может и потому, что после разнесенного в щепки госпиталя вместе с моргом, этот этаж, где температура варьировалась от плюс двух до плюс пяти градусов Цельсия в зависимости от назначения помещений, использовался как холодильник для хранения тел, и сейчас его активно убирали, стирая просочившуюся через пакеты бурую кровь. Резкий запах дезинфицирующих средств ударил в нос, и оба бойца поморщились. Юра даже задержал дыхание, блокируя очередной позыв кашля вырваться наружу.       Коля пробирался вперед, лавируя между трущими с особой тщательностью пол бойцами, практически не обращающих на них внимания. А если и обращали, то просто пожимали плечами, типа ну раз они тут, значит так надо, и продолжали свою важную миссию. Ноги Новина резко подкосились, тело потяжелело, а это говорило о том, что состояние сержанта ухудшается. Ох и влетит же им от начмеда, а ему, Никитину, в первую очередь. А потом вдогонку и от полкана. Но тут уж ничего не попишешь, сам влез в эту задницу, самому и выкручиваться.       — Дверь со значком радиации… — прошептал пришедший в себя Юрий.       — Да тут куда ни плюнь, везде этот сраный вентилятор, — пробурчал старлей и был прав: на каждом углу, на каждой стене или на ребре какого-нибудь оборудования стоял знак радиационной опасности. И чем тут только занимались доблестные представители науки? Облучали несчастных зайчиков в надежде понять, в каких тварей они мутируют? И поддается ли это обратному процессу? Типа дезактивации? Мало вероятно, конечно, но какие-то опыты тут явно ставили.       — Слева… — махнул свободной рукой, указывая в сторону массивной двери, где во всю ширину был выведен черный трилистник на желтом фоне, а под ним для верности и тех, кто с первого раза не понял, что за той дверью ждет смерть, поместили и череп с костями. — Блок управления… — собрав последние силы, Юра на негнущихся ногах прошел к двери.       — СТОЯТЬ! — проорал появившийся словно из-под земли Вешница, но кто бы его услышал. Да и было уже слишком поздно: Новин нажал на кнопку и толстая, обшитая свинцом дверь с маленьким круглым окошком в верхней ее части закрылась, запирая его в коробе вместе с гамма-излучателем, который коротким щелчком тумблера с надписью «Пуск» запустил Никитин.       Сержант, прислонившись спиной к холодному металлу, сполз на пол. Все еще тяжело дыша, он закрыл глаза. Говорят, люди на пороге смерти чувствуют ее приближение. Сердце начинает лихорадочно плясать в грудной клетке, зрачки расширяются, вот-вот наступит предсмертная агония. Что ж, он преступил порог, побывал в мире между миров, и теперь уже не так страшно. Да, прожил мало и ничего особого в жизни не достиг, но, видимо такова воля Судьбы. Стоя на краю глупо рассуждать о том, что не успел сделать, жалеть об упущенном времени, все равно этого уже не исправить и не вернуть. Так что… Но кроме странного, жгучего ощущения облегчения, будто с груди сняли пятитонный камень, он не чувствовал больше ничего. Даже привкус металла во рту потихонечку сходил на нет. Дышать с каждой минутой становилось все свободнее, не душил кашель и легкие не жгло адской болью.       — Здравствуй, Юра.