Блуждающие огоньки

      Он стоял в ступоре, смотря на чернеющие стволы деревьев, до сих пор не понимая: что это, черт возьми, было? Неужели порождение Зоны изъявило желание помочь, да еще таким весьма специфическим способом? Может, находясь там, на кладбище, в этом странном трансе, он пропустил тот момент, когда Зона кардинально изменилась и все ее обитатели вдруг стали добренькими? М-да, с каждым проведенным здесь часом становится только чудесатее и чудесатее…       — Леш, ты чего там стоишь? — голос Ани вывел из задумчивости. — Случилось что?       — Выспалась? — Горелов резко обернулся, игнорируя ее вопрос. — Собирайся, давай, и погнали. Если мы на пороге города, весь его обойти — часа четыре, пять максимум, тут полтора улиц.       — Не забывай, что мы в Зоне. Тут час за десять, — скептически заметила блондинка, не удостаивая Алексея и взгляда, поднимаясь и принимаясь складывать свой спальник.       — Забудешь тут, как же, — буркнул он себе под нос. — Фига се, это ты где так цепанулась? — присвистнул, указывая на порез на джинсах, который был покрыт темной уже давно высохшей кровью.       — Не знаю, — Аня опустилась на землю, рассматривая полученную рану, раздвинув при этом края получившейся дырки. Тонкая, но довольно глубокая полоска, такая, какую оставляет после себя осока, а вокруг покрасневшая кожа. Вряд ли это грозит заражением крови или нагноением, но промыть все же не мешало бы. — Наверное, когда через лес бежали. Перед кладбищем тем, где Гоша… — запнулась, подбирая нужные слова. Но их не было. Поэтому она просто вытащила из рюкзака бутылку воды, которая была последней, даже жалко было пускать на такую мелочь…       — Оставь, она еще пригодится, — Леха протянул ей фляжку. — Там есть еще пара капель, тебе хватит.       — Спасибо, — девушка улыбнулась. Все же он хороший парень, когда не злится и не кроет всех трехэтажным матом. Конечно, если бы не обстоятельства, по которым они оба оказались здесь, вряд ли бы они вообще когда-нибудь встретились…       Собрав все свои немногочисленные пожитки, двое отправились в путь. В городе все было не так, как рисовало воображение. Не было ни тысяч жутких аномалий, о которых ходило так много баек, ни орд мутантов, коими пугали опытные сталкеры в своих «откровениях», что тоннами сливались в интернет, ни толп зомбаков или иной мертвечины, про которые писали книги и снимали фильмы. Просто мертвый город, смотрящий на двух людей разбитыми окнами домов, чьи подъезды, зияющие чернотой, напоминали распахнутые в безмолвном крике рты. Мертвый город, таящий в себе что-то, что заставляло поджилки трястись от объявшего страха. Животный ужас захлестнул с головой, стоило только вступить на одну из улиц. Сердце замирало от каждого шороха, каждого дуновения ледяного ветра, а мозг уже рисовал картинки самой дикой смерти, которая только возможна в Зоне. Руки холодели, по спине капельками спускался липки пот, ноги отказывались двигаться. Антонова с силой сжала ладонь своего спутника, подавляя желание закричать и убраться подальше от проклятого места. Она была уверена в том, что Леша чувствует абсолютно то же самое, вот только уйти из города, забиться в какую-нибудь нору поглубже и ждать спасения ему не позволяет неоконченная миссия.       — Нам нужно в центр, — тихо произнес Горелов. — Настя там.       — Ты уверен? — дрожащим голосом спросила Аня, оглядываясь по сторонам. Она никак не могла избавиться от ощущения того, что за ними следят.       — Уверен, — он повернулся, высматривая дальнейший путь. Ориентироваться на местности, которую не знаешь от слова совсем — задача не из легких. Как понять в какую сторону идти?       — А что, если ее там нет? — она скрестила руки на груди, вперивая в юношу недовольный взгляд. Голос больше не дрожал, ярость, поднимающаяся из глубин подсознания, придавала уверенности. — Что если она давно ушла оттуда? Где мы будем ее искать? Просто так бродить по городу, надеясь на авось?! Леш, это бессмысленно! Пойми ты это уже наконец! — она вдруг толкнула его в грудь. — Ты прешь вперед, как танк, не замечая ничего вокруг! Остановись! Остановись, оглянись, посмотри на все это, — обвела рукой пространство, — и спроси себя: как одна хрупкая девушка без оружия, без еды, без воды, да вообще без всего могла выжить здесь? Это вообще возможно? Мы столько дней здесь торчим и уже потеряли двоих! ДВОИХ, МАТЬ ТВОЮ, ГОРЕЛОВ! И ради чего? Ради чего, скажи мне, скотина ты такая?! — Антонова ударила в плечо своим миниатюрным кулачком, вынуждая Лешу отступить на шаг назад. — Разве эта призрачная надежда стоит того, чтобы сдохнуть здесь? Стоит жизни твоих друзей?! — по ее бледным щекам градом катились слезы, голос начал хрипеть от крика. — Хватит обманывать себя! Хватит тешить ложными иллюзиями! Признай уже, что мы гонимся за химерой! Признай, что ты больше никогда ее не встретишь, потому что она мертва! ПРИЗНАЙ ЭТО! ПРИЗНАЙ И ЖИВИ ДАЛЬШЕ!       Антонова влепила ему звонкую пощечину с такой силы, что руку пронзила секундная боль. Резко выдохнув, прикрыла рот ладошкой, будто испугавшись того, что сделала, смотря на парня широко расширенными глазами, потихоньку отступая. Он же хмыкнул, подвигал нижней челюстью, будто проверяя все ли с ней в порядке, и медленно повернул голову в сторону дрожащей, точно осиновый лист на ветру, девушки. В его темных от злости глазах читалось ярое желание прибить к чертовой матери эту маленькую истеричку, но он держал себя в руках, понимая, что она права. Вероятнее всего, Настя уже мертва и ее бездыханное тело терзают голодные зоновские твари. Но даже если так, он, подобно сорванному с тормозов поезду, уже не мог остановиться. Он должен довести дело до конца. Он должен найти ее. Даже ценой собственной жизни.       — Все сказала? — холодно поинтересовался Горелов. — А теперь послушай меня, блондиночка. Мне глубоко насрать: останешься ты со мной или свалишь в закат. Если первое — засунь свои истерики в жопу и перестань ныть. Мне остопиздело выслушивать все это дерьмо. Ну, а если второе… Вали, я тебя не держу. Вот тебе фонарик, — вручил ей единственный их источник света, — скатертью дорожка. Надеюсь, не заблудишься, тебя не сожрут по дороге звери и не нашпигуют свинцом вояки. Я в любом случае остаюсь, — сжимая кулаки до хруста в костяшках, он отвернулся, снова вглядываясь в темноту.       Тишина тяжелой шалью легла на плечи, отсекая все лишние звуки. Не было слышно ни судорожных всхлипов блондинки, ни шороха листьев под порывами ледяного ветра, ни скрипа подрагивающих качелей на детской площадке, ни собственного дыхания. Полный вакуум, душащий своими незримыми лапами, заставляющий сердце биться чаще, а забитый в самые дальние уголки подсознания страх снова показать свой нос. Тьма оживала на глазах: расцветала красными бутонами озлобленных взглядов, становилась плотнее, вырисовывая силуэты тварей. И снова попавшее под влияние местной хозяйки воображение рисовало жуткие картинки самой изощренной смерти… От легкого прикосновения холодных пальцев к его собственной руке он невольно вздрогнул. Стремительно вернувшиеся звуки грозили разорвать барабанные перепонки — слишком громкими они были.       — Леш, мне страшно… — прошептала Аня, все еще хлюпая носом.       — Я знаю, — Леха повернулся к ней лицом, скрывая за маской безразличия волной накативший испуг. — Мне тоже страшно. А знаешь кому сейчас еще страшнее? Насте. Она там, — махнул рукой куда-то в сторону, попутно возвращая себе фонарь, — одна. Совсем. Так что возьми себя в руки и пошли, — он сжал ее ладонь, мягко потянув за собой.       За последние сутки, если прошли всего одни, случилось много чего странного. И так же, как Антонова не захотела, — или не смогла, это уже не имеет абсолютно никакого значения, — объяснить, как и почему поняла куда идти на том машинном кладбище, где навсегда остался Гоша, он не стал говорить ей, что пока она спала, к нему в гости наведался Зверь и показал веселую картинку, если это вообще была не галлюцинация, вызванная влиянием Зоны на его разум. Да и выглядели бы его объяснения как бред сумасшедшего. А пугать и без того до смерти напуганную девчонку он не хотел. Ведь ему же придется с ней возиться, успокаивать, а это потеря драгоценного времени, а, возможно, и жизни, если ей вдруг вздумается удариться в панику и ломануться хрен пойми куда через всю Зону. Вот чего-чего, а бегать еще и за ней не очень-то хотелось…       Медленно, шаг за шагом, они продвигались вперед по асфальту, покрытому трещинами, точно язвами на теле больного, из которых пробивались жесткие крючкообразные стебли с тонкими иглами шипов, увенчанные призрачно голубыми головками мелких соцветий. Хлипкие деревья с жидкими кронами возвышались по обе стороны дороги, сквозь которые проглядывали лишенные окон черные оконные проемы домов. Дойдя до перекрестка, оба огляделись, пытаясь понять, в какую сторону двигаться дальше. Из того, что Леха видел глазами Зверя — это была довольно большая площадь с лежащим на ней разбитым вертолетом. Где-то рядом должно быть колесо обозрения и что-то хотя бы отдаленно напоминающее карусель. Вот только как найти эту площадь в условиях вечных сумерек Зоны, да еще и без единого опознавательного знака? Загадка. Даже скорее, головоломка. Единственным способом хоть как-то понять, в какой именно части города они находятся — это влезть на крышу дома, что повыше, и посмотреть оттуда. Может, что-то да увидят, что-то да поймут…       — Я туда не пойду! — Антонова резко вырвала свою руку из руки Алексея, когда поняла, что парень направляется к подъезду близстоящего дома.       О, Господи боже. Ну вот опять. Опять останавливаться, убеждать, терять время. Да, по одиночке Зона жрет всех и каждого, но именно сейчас ему было бы куда проще и спокойнее одному. Скорее всего, он бы уже нашел Никитину, и они бы уже были на пути к спасению. Но нет, он здесь, с Антоновой, исполняет роль няньки…       — Предлагаешь по улицам поблуждать и местных поискать? — Леша скрестил руки на груди, утыкая в спутницу недовольный взгляд. — А когда найдем, подкатить к ним с вопросом: «Как пройти в библиотэку»?       — Да тут хотя бы нет никого! А там… — она опасливо посмотрела на панельное строение, — вот откуда ты знаешь, что там безопасно? Он может рухнет через минуту…       — Может. А может и не рухнет, — повел плечами Горелов. — Я пойду, а ты… можешь подождать тут, — отсалютовав, он направился к подъезду, оставляя блондинку одну посреди мертвой темной улицы. — Дождешься. Если не меня, то стаю каких-нибудь плотоядных хомячков, — пробурчал парень, вплотную подходя к девятиэтажке.       Лавочка по левую сторону представляла собой весьма плачевное зрелище: разбитое, изъеденное гнилью, практически полностью превращенное в труху дерево держалось на честном слове да на склизких тонюсеньких стебельках, больше напоминающих паутину. От перманентных дуновений мелкие листья трепыхались, и этот звук напоминал хлопки крыльев бабочки-капустницы, что билась о стекло в надежде выбраться наружу… Качнув головой, Алексей перевел взгляд на зияющий чернотой вход, отчего-то проводя аналогию со входом в Преисподнюю. Вот только если там, в Аду, пятки лизали языки пламени, то здесь, вблизи дома, за задницу кусал мороз, который был куда сильнее, чем на улицах мертвого города. Прям могильный холод, — хмыкнул про себя Леха и, слегка поежившись, переступил порог, вглядываясь в каждую тень, вслушиваясь в каждый шорох. Снова. Как же надоело уже вот это вот все: прислушиваться, присматриваться, бегать по этой зараженной земле, спасая свою жизнь. Как же, мать вашу, надоело…       Подъезд являлся довольно унылым местом даже по меркам Зоны. Стены и потолок покрыты толстым слоем копоти от бушевавших здесь стараниями мародеров пожаров. Некогда белые, а теперь серые с чернильными точками разъедающей дерево плесенью, снятые с непонятно какой целью оконные рамы ровными рядами стояли у одной из стен, затрудняя проход. Пол устлан кусками разбитой мебели, вырванными книжными, пожелтевшими от времени страницами, буквы на которых расплылись, сливаясь в одну строчку, осколками разнообразных бутылок и банок, обрезками труб коммуникаций, с которых особо умные срезали медные краны, сдавая потом как цветмет. Под покрывшимися коррозией почтовыми ящиками стояла скамейка, чье сидение давно прогнило, обнажая железные, испещренные ржавчиной, ребра.       Аккуратно, чтобы не дай Бог что-нибудь не рухнуло, припечатывая его к земле, Леша пробрался к лестнице. Перила отсутствовали практически полностью. То, что от них осталось — лишь жалкие огрызки, которые теперь облюбовало какое-то вьющиеся растение, тянувшее свои длинные узловатые стебли все выше и выше, цепляясь за каждый выступ, за каждый кусок торчащей из крошащихся бетонных плит арматуры. Они росли, обходя стороной проемы, что некогда были закрыты дверьми, огибая окна с острыми зубами битых стекол, не затрагивая стены, краска на которых облупилась, уступая место плесени, что сизыми кляксами расходилась в разные стороны. Призрачно зеленый свет, исходивший от растения, медленно пульсировал, создавая впечатление дыхания. Редкие флуоресцентные цветы вспыхивали серо-голубым, постепенно затухая и меняя цвет на асфальтовый. Они все до единого были повернуты в одну сторону — сторону некогда бывшего окна, и источали странный тяжелый аромат, похожий на запах мокрых опилок. Странная все-таки она, Зона эта: до жути опасная, но в то же время было в ней что-то завораживающе-красивое, что-то, что никак не вязалось с творящимися здесь ужасами.       — Как красиво, — протянула Аня, отчего не ожидавший ее появления Леха подпрыгнул, едва не выронив фонарик, что все это время держал в руках.       — Твою мать! Совсем охренела? — прошипел Горелов, бросив на нее гневный взгляд.       — Извини, я не хотела…       — Не хотела она. Че приперлась? Стремно стало одной на улице сидеть? — язвительно поинтересовался парень, но видя ее испуганные глаза, произнес: — Не отвечай. На вот лучше, — вручил ей свой фонарь, — под ноги свети, а то хрен знает, че тут еще валяется.       Во всем доме стояла тишина, нарушаемая лишь шорохом шагов. Местных обитателей не было, что играло только на руку — хоть полчаса, но не надо думать о том, что вот-вот из темноты выпрыгнет какая-нибудь тварь и сожрет их с потрохами, бежать-то особо некуда. А стрелять из автомата в ограниченном пространстве — так себе идея. Да и патронов не хватит, учитывая, что Зона наградила всех своих детей особой живучестью.       Идти по лестнице было трудно. Под ногами хрустела битая плитка вместе с пылью и кусками осыпавшейся штукатурки. Периодически приходилось переступать через полусгнившие ящики, тумбочки, стулья, шкафы, что когда-то давно либо пытались вынести мародеры вместе со сталкерами, либо вытаскивали для обработки дезинфекторы еще в далеком восемьдесят шестом году. И везде, абсолютно на каждом этаже — железные трубы, почти разложившиеся под действием ржавчины, и куски резиновой изоляции от проводов, выпотрошенных все теми же мародерами и сборщиками цветного металла.       С каждым пройденным этажом цветов мутировавшего вьюнка становилось только больше. Света от них исходило предостаточно, и в фонарике теперь не было никакой нужды. И все бы ничего, если бы не тошнотворный запах гнили и сырости напополам с цветочным благоуханием, наполняющий дом и не позволяющий глубоко дышать. Казалось, вместе с воздухом они вдыхают частички влажной древесной пыли, споры плесени, прочей обитавшей здесь дряни… Антонова зашлась сильным кашлем, спровоцировавшем рвотный рефлекс. Сплюнув на ступеньки, она приложила тыльную сторону ладони ко рту и подняла взгляд. Стену перед ней почти полностью закрывал ковер из цветов поселившегося здесь растения. Они были холодного белого оттенка, болью резанувшего по глазам, но спустя секунду в разных местах стали вспыхивать кровавые пульсирующие кляксы, постепенно складываясь в форму человеческого черепа, из глаз которого непрерывным потоком текли черные слезы. Испугавшись, она сдавлено пискнула, взлетела по разделяющим ее с Гореловым ступенькам, словно ужаленная, и дернула последнего за руку, разворачивая к себе лицом.       — Епт, да что опять? — он с изумлением посмотрел на блондинку, что указывала на оживший цветочный ковер. Но вместо ужасающей картины парень видел лишь переливающиеся в призрачном свете антрацитовые цветы.       — Я… я видела… там был череп и… — запинаясь, проговорила она. — Цветы… они…       — Ань, блять, — парень взял ее за руки и слегка тряхнул, чтобы девушка пришла в себя. Плохо так думать, но он в который раз словил себя на мысли о том, что лучше б это она осталась там, в гребаной кротовой норе, а не Пашка, или стала жертвой этого урода Гауды, ибо с Гошей таких проблем бы точно не было: напугал очкарика тумаками и всего делов… — Если будешь дальше вот так по каждому поводу вздрагивать, я брошу тебя здесь к чертовой матери, поняла?       — Бросай! Ты уже сделал это однажды! — девушка сбросила с себя его руки. — Я такого страху натерпелась, но тебе же похрен! Ты же только о Настеньке своей печешься! Тебе вообще плевать на меня!..       — Кончай с этой хренью, — сквозь зубы произнес Горелов, обрывая Антонову на середине ее гневной тирады. — Я понятия не имею, что там тогда произошло и почему ты осталась одна. Если бы я хотел тебя бросить, я бы сделал это уже раз десять, но нет же, я, блять, вожусь тут с тобой, истеричкой! Если тебе вдруг интересно, я чуть кони не двинул на том ебучем кладбище! Доводилось ли тебе видеть ликвидаторов? А собственную могилу? Нет? Тогда заткнись и не заводи эту шарманку снова! Поняла меня?! — он до боли сжал ее плечи, снова встряхивая. Сглотнув, она быстро закивала. Конечно, хоть желание оставить ее на растерзание Госпоже Зоне было велико и, порой раздирало на части, он никогда этого не сделает, ибо совесть, которую по его собственным заверениям он еще в первом классе променял на красный карандаш, у него все же была, и именно она до смерти замучает его быстрее, чем он дойдет до конца улицы.       Отпустив девчонку, Леха сделал шаг к приставной железной лестнице, ведущей к двери на крышу. Хоть она, как и все в этом доме, и была во власть вьюнка, но выглядела достаточно хорошо. Сквозь плотно сплетенные стебли проглядывала устойчивая конструкция без какой-либо эрозии, не было ни малейшего пятнышка ржавчины. Единственное, чего делать категорически не хотелось, так это касаться голыми руками этого мерзостного растения. Однако выбора не было. Он резко выдохнул и сжал пальцами обвитый зоновской зеленью металл. Стебли тихо захрустели, по руке потек вязкий, больше похожий на слизь сок.       — Фу, блять, — скривил губы парень, вытирая о штаны ладонь, прислушиваясь к ощущениям. Ничего: ни жжения, ни покалывания, ни боли. Что ж, отлично. Вот со всем бы здесь так…       Ручка отвалилась стоило до нее только дотронуться, и со звоном ударяясь о ступеньки, рухнула на пол, едва не задев стоящую внизу девушку. Алексей толкнул металлическую дверь, но та не поддалась. Взобравшись на уровень выше, он с силой ударил по жестяной поверхности. Чудовищный скрип заставил поежиться, но дверь все же отъехала в сторону, после чего слетела с проржавевших петель, приземляясь на влажную поверхность крыши. Выбравшись наружу, дышать стало гораздо легче: удушливый цветочный запах исчез, уступая место запаху мокрого асфальта с примесью озона. Гудрон, впитавший в себя всю дрянь из чадящего реактора, пошел трещинами, из которых пробивалась пожухлая трава, в некоторых местах просел, образовывая углубления, где сейчас, в естественном свете Зоны, блестели после прошедшего не так давно дождя лужицы. Свинцово-красное небо низко, даже слишком, висело над головой. Порой казалось, что протянешь руку и дотронешься пальцами до тяжелых облаков, рискуя получить заряд молнии, что сверкали где-то высоко.       Открывающийся отсюда вид удивлял и ужасал одновременно: буйство красок жаждущей жить природы перемежалось с леденящей душу красотой самой Смерти. За отливающим ржавчиной лесом, что мельчал при приближении к эпицентру, возвышались трубы разрушенной станции, а искореженный четвертый блок, разинув свою черную беззубую пасть, безмолвно взирал на мертвый город. Природа пыталась оживить это место всеми доступными ей способами: раскрашивала улицы самой яркой своей палитрой, превращала железные остовы брошенных когда-то давно жителями Припяти машин в своеобразные клумбы для кустов и цветов. Погруженные во мрак детские площадки стали домом для мелких, в большинстве своем безобидных, аномалий. В некоторых местах, если хорошенько приглядеться, можно различить бело-желтые кости тех, кому так и не удалось найти выход отсюда. Местные твари предпочитали жить и прятаться в лесах, заходя на территорию, отданную на растерзание Атому, лишь в редких случаях.       — Леш, — позвала Аня, стоящая у противоположного края крыши, отрывая парня от созерцания станции. — Леш, смотри. Там! — она указала на странный, едва различимый огонек, пляшущий среди домов.       Горелов выудил из недр рюкзака бинокль и вгляделся вдаль. Бело-лунный огонек, больше походящий на пятнышко света от небольшого фонарика, прыгал из стороны в сторону, очерчивая собой неровный круг. Колесо, — вдруг промелькнуло в голове, и он поднял бинокль повыше. В вечных сумерках Зоны было достаточно сложно увидеть что-либо, да еще и на таком расстоянии. Но Леха мог чем угодно поклясться, что этот странный огонек, чем бы он там в действительности не являлся, плясал на той самой площади, на которой он, пусть и глазами Зверя, видел Настю. На площади, где на краю возвышается так и не запущенное колесо обозрения. А значит, это именно то место, куда им надо держать путь. Надежда не просто найти Настю, а найти ее живой — забилась в груди с новой силой.       Тяжелый протяжный звук с глухими ударами барабанов эхом прокатился по всей Зоне, и два стоящих на крыше человека не сговариваясь замерли, боясь пошевелиться. С разницей в полминуты звук повторился еще дважды, а после на всю чернобыльскую зону отчуждения легла плотная, осязаемая пелена гробовой тишины.

***

Больше не колется молнией небо, Ветер не стонет над бренной землей. Больше не надо ни зрелищ, ни хлеба: В могиле лежат они полевой. Больше не будет наград и объятий, Сладостный вкус не познают любви. Они не услышат крики проклятий, Родных голоса с мольбою «Живи». Больше не надо еды и одежды, Судьбою давно их дни сочтены. Но у могил остаются надежды, Всегда, с какой стороны ни смотри.

      — Расположение, внимание. Говорит полковник Игнатьев. Код «Черный тюльпан». Повторяю, код «Черный тюльпан», — стоило только прозвучать этой фразе из уст полковника, как все расположение будто замерло, остановилось. Бойцы без движения стояли на своих местах, неслышно дыша. Для каждого это был миг какого-то опустошения, личного траура, потому что все они знали, насколько тяжелыми, не в плане физическом — моральном, будут следующие сутки.       Помехи в рациях сменились полным молчанием, а солдаты, — все, как один, исключая только дозорных на вышках, — направились в казармы. Никто не разговаривал. Они молча брали в руки щетки и начищали до блеска берцы, оттирали пуговицы на кителях парадно-выходной одежды, выглаживали брюки и кипенно-белые рубашки, накрахмаливали воротнички. Каждый был погружен в свои мысли, стараясь не показывать абсолютно никаких эмоций. Было сложно. Сложно держаться чтобы не заорать в голос, чтобы не сорваться. Особенно в такой угнетающей обстановке.       Именно поэтому Никитин в полном одиночестве сидел в своем кабинете, который теперь пусть и на время принадлежал полковнику Игнатьеву, сжимая кулаки. Он сломал уже три карандаша, бросил в стену очередной пластиковый стакан для канцелярских принадлежностей, разбивая его к чертям собачьим, стараясь унять клокочущую внутри ярость. Его первый день здесь, в Зоне, начался именно с этого кода, и уже тогда, когда он еще не знал лично ни одного бойца расположения, было трудно все это выдержать. И уж тем более он никогда не думал, что за время его службы этот код прозвучит дважды. Нет, Коля как-то слышал рассказ одного бывалого солдата о трех «тюльпанах» за полгода, но это было лет десять-пятнадцать назад, как раз в то время, когда участились нападения на Периметр. Но, как говорится, это было давно и не правда, поэтому будучи еще молодым и зеленым, старлей не особо поверил россказням. Однако теперь, когда ситуация в корне переменилась, Зона снова озлобилась и у тварей сорвало крышу, а он сам обзавелся здесь многочисленными знакомствами… Будет еще тяжелее. Уже сложно что-либо сказать без длинных пауз и проглатывания дурацкого кома в горле.       — Кот — Центру, — молчавшая до этого рация, взорвалась голосом оператора центральной вышки, заставив вздрогнуть всем телом. — Повторяю, Кот ответь Центру.       — На связи, — безэмоционально ответил Никитин, едва ли слушая собеседника, что сухо и быстро протараторил что-то о том, что ему необходимо лично явиться в Центр в течение нескольких минут. — Принял, выдвигаюсь.       Что еще стряслось? Орды мутантов со всех ног несутся к стенам Периметра? Пусть несутся. Каждый из присутствующих на территории расположения солдат сейчас пребывал в таком состоянии, в котором можно свернуть шею любому зоновскому порождению голыми руками, не чувствуя при этом ничего от слова совсем. О смерти лейтенанта Кондракова, Хирург, зная о их почти родственной связи, сообщил бы лично. О возвращении отряда Новина, если там хоть кто-то смог выжить после учиненной мясорубки, поведал бы сам полкан или донесла бы народная молва. Хотя, в виду объявленного кода, — сколько, часов пять-шесть назад? — все разговоры сведены к минимуму и только по делу. Каждому нужно понять, принять и пережить происходящее, а это не так уж и легко… Что еще? Если только какой-то из патрулей заметил Настю в Зоне. Было бы здорово. Вытащить ее, зная где она и что происходит вокруг нее, гораздо проще и быстрее. Связаться с Северкой, выслать отряд и забрать ее, наконец, из этой помойки. Да, это была бы лучшая новость за этот день, который даже не собирался заканчиваться…       А может… пронесшаяся в голове мысль кольнула сердце, и Николай поджал губы, надеясь на то, что глубоко ошибается и мать не ждет на том конце провода, чтобы узнать, как обстоят дела. Нет, он не был готов говорить с ней. Не готов к тому, чтобы сказать ей о смерти дочери. Не готов умолять о прощении, потому что не сберег сестру. Не готов говорить, что сделал все, что было в его силах, потому что это откровенная ложь. А лгать ей он не хотел. Только не ей. Только не сейчас…       — Что у вас? — не размениваясь на приветствия, спросил Никитин, переступив порог радиорубки.       — Гражданские телефоны оборвали, — горестно вздохнул радист. — Только за последние полчаса поступило более тридцати звонков. Три из них от жены лейтенанта Кондракова, — мужчина скинул на шею наушники, поднимая на начальника смены мрачный взгляд. — И она сейчас на линии, Коль. Я не знаю, что ей сказать. По уставу сообщать о смерти ее мужа должно командование…       — Соедини меня с ней, я поговорю, — произнес старлей, игнорируя последнюю фразу сослуживца. Этот разговор станет для него таким же непосильным, как и с матерью. Доводить до сведения двух дорогих ему женщин новость о том, что близкие им всем люди находятся между мирами — задача не простая. Но другого выхода нет, это необходимо было сделать. Он снял трубку стационарного телефона, и через пару секунд шуршание помех сменилось напряженным женским голосом, в ответ которому выдохнул: — Здравствуй, Лина.       — Коля? — скользнувшее удивление быстро исчезло, спряталось за растерянностью и нарастающим страхом. — Где Слава? Почему я не могу с ним поговорить? — она старалась говорить спокойно, но ее голос дрожал. От лезущих в голову плохих мыслей она едва слышно всхлипывала. — Пожалуйста… просто скажи мне, что с ним все хорошо, пожалуйста, Коль…       — Хотел бы, — вздохнул Никитин, — но не могу. Он… — он пытался подобрать слова помягче, но не получалось, — он в коме, — стоило только произнести это, как из трубки послышался звон разбитой посуды и сдавленный крик. Когда после долгих расспросов (хотя тут уместнее сказать допросов чуть ли не с пристрастием) Хирурга о состоянии друга, начмед, наконец, сдался и поведал чудную историю о возникшей необходимости погрузить Вячеслава в искусственную кому, дабы помочь восстановлению организма, его, Коли, реакция была почти такой же. Без крика, разумеется, но с очень настойчивым желанием превратить ближайшую стенку в бетонное крошево. Военврач — мужик, умудренный опытом, закаленный в боях, прошедший через ад Афганистана и вышедший оттуда живым, столько всего повидал за годы службы здесь, и сомневаться в его профессионализме не приходилось, но кома, шансы выйти из которой с каждым часом стремительно тают — слишком радикальная мера… Николай устало прикрыл глаза, потирая пальцами переносицу. Говорить супруге боевого товарища чтобы она не переживала, не нервничала, не накручивала себя, сейчас было абсолютно бессмысленно. Это никогда не помогает, даже наоборот, скорее злит, чем успокаивает. Но сказать что-то все же надо… — Он выкарабкается, Лин, ты же его знаешь…       — Да, знаю. По-другому быть не может, — неожиданно спокойно и твердо произнесла женщина. — Передай ему, что у него будет сын, и он обязан вернуться. Он обещал, — связь резко оборвалась, пошли мелкие гудки.       Коля шумно выдохнул, опуская трубку обратно на базу. Мысли лихорадочно сменяли одна другую, не позволяя сосредоточиться на чем-то одном. Твою мать! Это ж какой, сука, треугольник из чувств и эмоций получается: с одной стороны, в нынешних условиях, среди всего творящегося безумия это было просто потрясающе известие. Да настолько, что хотелось вместе с поздравлениями отвесить Кондракову еще и добрых килограмм пять пиздюлей за то, что не сказал раньше. С другой — мальчишка рискует остаться без отца, если Слава все же не выживет, ведь на это имелись все шансы. А с третьей, учитывая все выше перечисленное, Лина вообще может родить раньше срока. И хорошо, если все обойдется. А если нет? Что тогда?.. Думать об этом конечно же не хотелось, но жизнь суровая штука, тем более жизнь солдата Периметра. Слава, блять, вот чем он думал, подписывая этот гребанный контракт?..       Он был на середине пути к лаборатории, что теперь служила подобием госпиталя для раненных, когда раздался рев сигнала открытия внутренних ворот Периметра, перекрываемый вертолетным стрекотом. Резко развернувшись на пятках, он рванул к металлическим створкам, на ходу проверяя боезапас своего автомата. Под ярким светом прожекторов близстоящих вышек, вместе с несколькими бойцами нырнул в вечные сумерки. Метрах в тридцати от железобетонных стен, на краю лесополосы, под прикрытием пулеметов и зависшей в небе боевой птички, шатаясь, из последних сил держа на собственных плечах раненного товарища, стоял сержант Новин. Бледный, перемазанный кровью, покрытый непонятного происхождения пылью, он едва заметно улыбнулся, увидев бегущих к нему товарищей, и, закатив глаза, обмяк, падая точно в руки подоспевших сослуживцев.       Слаженные, отточенные многодневной практикой действия личного состава стали залогом жизни пострадавших. Их не успели перенести через порог лабы, как рядом материализовался медперсонал во главе с Хирургом, тут же раздавая указания, кого в какую палату поместить. И эта карусель закрутилась с новой силой. Как муравьи, работники импровизированного госпиталя, носились от кабинета к кабинету, от операционной к операционной, не обращая внимания на стоящего у лестницы бойца. Воспользовавшись этой суматохой, — плохо, конечно, так делать и вместо того, чтобы не мешаться под ногами и без того загруженных медиков, надо бы идти готовиться к предстоящему траурному событию, — Николай, выудив из нагрудного кармана ключ-карту, прошмыгнул в палату-операционную к другу. Тот, по грудь прикрытый белой простыней, лежал на столе, опутанный кучей прикрепленных к телу датчиков, ежесекундно отслеживающих состояние. Хоть он дышал сам, через назальные канюли дополнительно подавался кислород.       — Отдыхаешь? — Коля по-ковбойски сел на стул рядом с товарищем, сложив руки крестом на спинке. — Правильно, отдыхай, пока есть такая возможность. Потом не будет. Закончится эта война, начнется другая — с памперсами. Нет, ну ты и су-ука, Славик! Че ж ты молчал-то, падла, что отцом станешь? Момент искал подходящий? Или резко уверовал во все приметы? Тихушник, блять, — в сердцах произнес старлей, с ухмылкой глядя на умиротворенное лицо бойца. — Как я узнал? Новин вернулся. Справился пацан со своей миссией. Сам правда еле живой, вон, в соседней палате валяется, — через мутное стекло перегородки просвечивались два силуэта: полкана и самого Юры, глухо беседующих о том, что произошло на объекте «Чернобыль-2». — Связь наладилась, Лина четыре раза звонила. Хотел бы я ей сказать, что все хорошо, а ты просто в наряде, но поверила бы она? Вот и я о том же… Велела передать, что сын у тебя будет. Так что давай, возвращайся к нам всеми правдами и неправдами. Не смей тут подыхать, понял? Не хочется твое имя на гранитной доске лицезреть, их и так там слишком много, — тихо вздохнул, прогоняя прочь так явно вырисовывающуюся в мозгу картинку. Окинув мрачным взглядом лучшего друга, Николай покачал головой. — Давай, брат. Оживай. Тебя дома ждут.       Почему, когда думаешь, что что-то делаешь в крайний раз, имея в намерениях действительно больше не возвращаться к этому занятию, все непременно идет через одно известное место? Этот контракт должен был завершить вереницу бесконечных боев, поставить окончательную точку в боевой карьере. По истечении девяти месяцев, а контракт дается строго на этот отрезок времени, с правом продления, если есть такое желание, — а психи находились, взять того же Игнатьева, да и его, Никитина, отец провел здесь чуть ли не половину всей своей офицерской жизни, — они должны были сесть в поезд и без остановок мчать до родной Москвы, забыв прошедший год как страшный сон… Забудешь тут, как же. До гробовой доски будут сниться в кошмарах представители местной фауны.       Да, они сами выбрали этот путь. Да, знали, что будет не легко. Но даже будучи в горячих точках они не думали о смерти, а ведь она была на расстоянии вытянутой руки. А теперь, когда Костлявая, принарядившись ради такого случая в свой самый лучший балахон, сидит на соседнем стуле, примостив свою косу себе же на колени, в смиренном ожидании ну когда же-ну когда же уже друг перестанет цепляться за этот мир, невольно задумываешься о скоротечности жизни и бренности бытия. Оглядываешься назад, думая, какими же все-таки мелкими были те ссоры с отцом, какой же идиот был, когда хамил матери в подростковом возрасте, каким робким был с той девчонкой из параллельного класса…       Никитин на мгновение остановился, полной грудью вдыхая холодный воздух. Погруженный в свои мысли, он вышел из лаборатории и побрел куда-то в сторону, лишь бы подальше от угнетающего, насквозь пропитанного смертями места. Он бы с большим удовольствием сейчас завис в каком-нибудь баре и надрался бы до беспамятства, только бы заглушить все то, что рвало на части душу. Сколько он протянет еще вот так, держа все в себе? Скрывая всю эту адскую боль, от которой хочется выть волком? Всю эту скорбь, острыми когтями царапающую сердце, оставляя на нем глубокие кровоточащие раны? Неизвестно. И никогда не будет известно.       — Личный состав Восточного подразделения полностью готов к процессии, — зашелестела на поясе рация голосом начальника смены Востока. — Ждем команду к выдвижению.       Через пару минут точно такой же доклад поступил от Западного подразделения, следом пришел ответ и из Северного. Его родное, Южное, что будет венчать все траурное шествие, уже давно пребывало в молчаливом ожидании. А это значит, что отсчет пошел. Он поднял глаза к темному небу, на секунду закрывая их, отпуская на ветер все гнетущие мысли. Ну вот и все. Символический конец, после которого начнется новая глава, но уже без всех тех, кого забрала Зона. Это надо пережить, стиснув зубы и кулаки, просто пережить и двигаться дальше, помня имена павших друзей…       Спустя два часа после объявления старшим лейтенантом Никитиным приказа командования о готовности, из всех громкоговорителей Периметра раздался первый траурный сигнал — монотонный и протяжный, он ощутимо хлыстнул всех стоящих у машин солдат Севера, и каждый из них едва заметно вздрогнул. Кивнув друг другу, мужчины по двое взобрались в кабины своих грузовиков, и после отмашки, Уралы медленно покатились по дороге: три в сторону Западного подразделения, три в сторону Восточного. Гробовая, давящая на уши тишина, разбавляемая лишь ревом двигателей. Ни слова, ни лишнего звука. Казалось, сама Зона, все ее обитатели скорбят вместе с военными, дают возможность попрощаться.       Дозорные на вышках вытягивались по стойке смирно, одной рукой прижимая к груди автоматы, другой отдавай честь тем, кто больше никогда не вернется, когда мимо проезжала стройная колонна. На крыше каждой машины были закреплены по три небольших флажка с цветами союзных государств, что трепыхались от ветра: Украина, Россия, Беларусь. Расположение хоть и находилось в подчинении Федерации, но солдаты, служившие здесь, являлись гражданами разных стран. Отчасти это произошло потому, что после развала Союза, после всего этого чертового передела власти и установления новых порядков, никто не захотел брать на себя ответственность за зону отчуждения, заниматься безопасностью существовавшего уже тогда Периметра и стягивать дополнительные силы на борьбу с ополоумевшим зверьем. Инициативу проявила вновь созданная Россия, и остальных членов небольшого совета такое решение вполне устроило. Были подписаны все соглашения, Москве торжественно вручили карт-бланш, и отошли в сторону, изредка подкрепляя редеющие ряды солдат своими бойцами.       Был один момент, когда Киев, хоть и прекрасно понимал, что это будет донельзя хреновая идея, но все же решил перетянуть одеяло на себя, мол территория принадлежит украинскому народу, значит они и должны командовать здесь, в Зоне. Белокаменная тут же ткнула главу соседей носом, как щенка, в подписанные в конце девяностых бумаги, где черным по белому было прописано, что на территорию никто не претендовал, границы нарушать никто не собирался, но возведенное вокруг города Припять и Чернобыльской атомной электростанции бетонное кольцо и все, что находится внутри него, над ним и под ним — отдано под контроль Москвы. Конфликт был исчерпан, и больше на суверенитет столицы в этом вопросе никто из содружества не посягал.       Второй сигнал последовал за первым с разницей в полминуты. Так же, как и третий — последний, после которого воцарилось безмолвие. Каждый такой вой баззеров давал команду очередному подразделению выдвигаться. Восток и Запад почти синхронно завели двигатели, трогаясь с места. Две одинаковые линии, состоящие из семи грузовиков, с двух сторон тянулись к Югу, дугой огибая Периметр.       Они стояли по обе стороны широкой ленты дороги, тянущейся по всей территории расположения, как на подбор: практически одного роста, с лицами, не выражающими абсолютно ничего. В парадной форме, вытянутые по струнке солдаты смотрели четко перед собой, держа в руках свое табельное оружие. Глаза совсем еще молодых мальчишек, служащих на границе с зараженной территорией всего ничего, похожи на глаза глубоких стариков, повидавших в жизни все, что только можно. От постоянных стрессовых ситуаций, иногда бессмысленного риска для жизни они повзрослели куда раньше, чем того хотелось бы. И это пугало. Заставляло переосмысливать жизнь, деля ее на «до» и «после». И это у двадцатипятилетних мальчишек, только закончивших институт… Полковник крепче сжал челюсти. Сколько «Тюльпанов» он пережил за всю свою службу здесь? Скольких ребят собственноручно опустил в могилу? Уже и не сосчитать. Но каждый раз это было мучительно больно. Каждый раз при звучании этого кода едва зарубцевавшаяся на сердце рана открывалась вновь…       К тому моменту, когда из-за поворота показались фары первых машин, Игнатьев в оливковом однобортном кителе, застегнутом на все три пуговицы, из выреза которого проглядывала белоснежная рубашка, у воротника затянутая темно-зеленым галстуком, стоял у пассажирской двери черного матового пикапа. В открытом кузове расположились три бойца во главе с Никитиным. Их руки согнуты в локтях, грубые мужские пальцы обхватывали тонкое дерево, на котором развевались флаги, на лицах застыли каменные маски. Сергей Александрович, придерживая фуражку рукой, сел в машину, мягко хлопнув дверью, и та тронулась, выезжая из открывающихся ворот за территорию расположения, ведя за собой всех остальных.       Тридцать машин, шелестя шинами по асфальту, покинули расположение. Стоило только воротам закрыться за последней из них, как освещающие территорию фонари и прожектора один за другим начали гаснуть, позволяя зоновской ночи вступить в свои права. Бетонное кольцо поглотила кромешная тьма, принося с собой боль, скорбь и пустоту утраты. Своеобразная минута молчания, печатью легшая на сердце каждого оставшегося в живых. И в этой темноте не стыдно было рухнуть на колени под гнетом душащих эмоций, разбить в кровь о твердый грунт кулаки, осыпая проклятиями это богом забытое место. Не стыдно раскрыть в беззвучном крике рот, с мольбой в глазах смотря в покрытое багрово-синими разводами небо, уповая на то, что все те, кто ушел — ушел в лучший из миров.       Двадцать восемь Уралов и два пикапа сопровождения темной полоской растянулись по узкой дороге. Двадцать восемь грузовиков, в чьих кузовах лежат примерно по двадцать истерзанных тел, — где-то больше, где-то меньше, — что плотно запечатаны в черные пластиковые пакеты. Пять с половиной сотен солдат, отдавших свою жизнь в ожесточенных боях с обезумевшим кровожадными тварями. Ради чего? Ради гражданского населения, его безопасности и спокойного сна по ночам. Ради собственных жен, матерей, детей. Ради тех, кого любили. Ради тех, чьи фотографии согревали душу, чьи голоса по другую сторону провода раз в неделю вызывали улыбку. Ради тех, кто ждал их возвращения и не дождался… Пятьсот пятьдесят два имени будет выбито на гранитной доске черными буквами, что ляжет на братскую могилу. Пятьсот пятьдесят два…       Ведущий колонну пикап свернул на проселочную дорогу, укатанную временем и тяжеловесными машинами. Там, практически на самом горизонте, их уже ждали несколько десятков солдат, что вызвались рыть могилу, да два подогнанных из ближайшего более-менее крупного поселения автобетоносмесителя. Подав рукой из окна сигнал к остановке, Игнатьев еще с минуту сидел в салоне, стеклянным взглядом смотря на простирающееся перед ним поле. Огромное, оно полностью выкошено и поделено на одинаковые квадраты проложенными тропинками, в каждом из которых лежал монолит с ровными строчками, блестящими сейчас в тусклом свете солнца, едва пробивающегося сквозь плотные сизые облака. В самом его центре сооружен мемориал: черная каменная стена, по одну сторону которой, запрокинув голову стоят три солдата, крепко сжимая в руках оружие и взирая на поднимающийся с другой стороны символичной ограды ядерный гриб. На поясе у каждого висит противогаз и саперная лопатка. У их ног горит вечный огонь, стоят вечнозеленые венки. Скульптура, соединившая в себе память о тех, кто погиб при ликвидации самой аварии, и о тех, кто стоял на страже уже много позже.       Горько вздохнув, полковник покинул машину. Тройка бойцов с флагами расположились у изголовья будущей могилы, спиной к памятнику. Расставив ноги на ширине плеч, каждый из них завел одну руку за спину, а вторую опустил так, что деревянное основание знамен вонзилось в сырую землю на добрых десять сантиметров. В тишине, нарушал которую лишь противный хруст пакетов, они потемневшими от глубокой печали глазами, наблюдали за тем, как по живому коридору из рук плывут тела некогда бывших братьев по оружию. Их укладывают штабелями, аккуратно, с должным трепетом отдавая последние почести. Уралы сменяют друг друга, вереница умерших не имеет конца. Когда же последний мешок лег на свое место, с двух противоположных концов в яму опускаются желоба, по которым сбегает жидкая серая, смешанная с гравием масса. Она заливает собой все свободное пространство, разлетаясь мелкими брызгами. Чуть позже, когда смесь застынет, когда чуть осядет земля, сверху ляжет толстая гранитная плита с именами всех тех, кто обрел покой в этом месте.       Три залпа одиночных выстрелов громом разнеслись по полю, утопая в деревьях где-то далеко. Такой привычный запах пороховых газов пощекотал нос и дымкой развеялся по ветру. Еще минуту все находящиеся у свежей могилы бойцы недвижно стояли, глядя на мерно подрагивающий бетон. Налетевший порыв холодного ветра полностью развернул полотна флагов. Они простоят здесь еще сутки, а после… после их сменят возложенные к месту захоронения венки с лентами в национальных цветах…