Блуждающие огоньки

      Бесконечный коридор. Белые стены с идеально нанесенной краской, не оставляющей и малейшего заусенца или трещинки. Белый пол с едва заметными белесыми плиточными швами. Белый потолок, с которого холодным шелком струится белый свет. Даже двери по обе стороны и те белые — ровные деревянные панели с, опять же, белыми круглыми ручками. Обстановка до ужаса напоминает больничную, но эта мысль не вгоняет в ступор. Наоборот, вселяет какую-то надежду на спасение. Вот только какое оно, это спасение? Возвращение в мир живых или же отправка экспресс-поездом в мир Аида? Хорошо бы если б первое… Но стоя на одном месте, проблему не решить, даже не разобраться в причинах ее возникновения, а потому надо двигаться. Назад или вперед — не особо важно, потому что широкая коридорная лента тянется в обе стороны, теряясь где-то на горизонте в полупрозрачной дымке.       Шаг. За ним еще один. Двери закрыты, но из-за них доносятся смутно знакомые голоса, из-под щелей у самого пола просачивается теплый желтый свет, рождая в памяти ассоциации с небольшим домиком в деревне и бабушкиными пирожками, что целой горой лежат в тарелке на столе и ждут своего часа… Стоило только зацепиться за эту картинку, как рука сама тянется к первой ручке, приоткрывая створку. В нос тут же ударяет запах дерева и луговых трав, перемежающийся с ароматом свежеиспеченной сдобы и моченых яблок. Мягкий бабушкин голос напевает какую-то старую песню, пока она чистит покрытую нагаром кастрюлю в ледяной родниковой воде. Дедушка тихонько постукивает молотком, вбивая мелкие гвоздики в стену в том месте, где решено было повесить громадную рамку с десятком разнообразных фотографий, подаренную детьми на какой-то совершенно неважный праздник… И так хорошо, так уютно, как в далеком-далеком детстве, когда они оба еще были живы и этот маленький домишко был местом силы, местом, куда они всей семьей так рвались по выходным, праздникам, в каникулы и отпуск…       Тьма, громадным пауком выползает из дна посудины, протягивая свои узловатые пальцы-крючья к покрытым пеной морщинистым рукам старушки. Острыми шипами они вонзаются в кожу, вызывая полный боли крик. Она завладевает каждым сантиметром тела слишком быстро, растворяя в себе, не оставляя следов. Черные корни, подобно заразе, ползут по стенам, превращая в труху все, чего касаются. Гниющее дерево сыплется на пол, проваливается в щели, окна лопаются как мыльные пузыри, осыпая осколками всех, кто есть рядом. Странное рычание и вой жуткой мелодией льется откуда-то сбоку, в расползающемся мраке то тут, то там вспыхивают горящие злобой алые глаза. Запах детства сменяется зловонием разлагающихся тел, сырости и плесени, убивая одно из самых счастливых воспоминаний…       Дернув дверь на себя, с грохотом закрывает ее, отшатываясь к противоположной стене, ударяясь спиной о другую деревянную панель. Перед глазами расцветают иссиня-черные бутоны гнили, медленно, но верно поглощая белую краску до тех пор, пока весь проем не стал представлять собой одно большое черное пятно. Качнув головой, пытаясь снять с себя это наваждение, он вдруг понимает, что пол под ногами поднят под неестественно высоким углом. Стоит только подумать об этом, как под весом тела дерево трещит и через секунду проламывается, вместе со щепками швыряя на бетонное покрытие Казанского вокзала. Множество лиц, слезы, тихие всхлипы, переходящие в вой. Женщины крепко обнимают мужчин в военной форме, не желая отпускать. Они все наперебой шепчут и кричат о том, чтобы их любимые мужья, братья, сыны берегли себя. Так же, как и она. Вместе с остальными, полушепотом, просит, даже скорее молит, смахивая бегущие непрерывным потоком слезы, быть осторожным и обязательно вернуться. Вернуться к ней. Такая нежная, такая хрупкая, такая красивая даже с покрасневшими глазами и мокрыми щеками. Такая беззащитная… Печальная улыбка трогает его собственные губы, и он прижимает содрогающуюся в рыданиях девушку к груди, проводя пальцами по волосам.       — Не переживай, родная, я вернусь, — шепчет, зная, что даже в этом гомоне она его услышит. — Там обо мне есть кому позаботиться, — говорит, краем глаза цепляя высокую крепкую фигуру друга, обнимающего мать и сестру. — Не плачь, я вернусь. Обещаю, — и он целует ее, так нежно и страстно, словно в последний раз, словно больше никогда не коснется этих мягких персиковых губ, а потому просто жизненно необходимо насладиться ими сейчас, за пять минут до отхода поезда.       Вкус поцелуя отдает металлом. Он отстраняется, бросая обеспокоенный взгляд на возлюбленную: по щекам вместо бесцветных и соленых слез течет темная кровь, льдисто-синие глаза зияют чернотой, а такой любимый тонкий аромат ее тела вдруг становится невыносимой вонью разложения. Она улыбается, склоняя голову на бок, но эта улыбка больше похожа на звериный оскал. Припадает к земле, готовясь к прыжку, чем вынуждает его отступить на шаг. Но это не спасет. Девушка все же отталкивается от земли, и проворно, будто кошка, приземляется точно ему на грудь, опрокидывая на спину. Из легких вышибает весь воздух, он видит, как ее занесенная для удара рука неумолимо приближается к лицу. Девушка шипит, как дикое существо, распарывая его плоть острыми как бритва когтями на левой руке, выставленной в качестве блока. Вспышка боли и кровавые брызги на ее изуродованном гримасой злобы милом личике. В одно мгновение он сбрасывает ее с себя, рывком поднимаясь на ноги. Перекувыркнувшись, девушка встает на колени, все так же хищно смотря на свою жертву. Но в этот раз в глазах горит ненависть, желание разорвать в клочья. Не глядя туда, куда ступает, он делает шаг назад, срываясь прямо под колеса подъезжающего состава…       От грохота и лязга металла многотонной махины о рельсы по телу волной прокатывается дрожь. Днище локомотива прокатывается в сантиметре от носа, уносясь прочь, пока он, словно пойманный за шкирку чьей-то сильной рукой, летит сквозь все тот же белоснежный коридор с множеством закрытых дверей. Свободное падение длится всего ничего, после которого ноги пронзает колючей болью. Он стоит на плацу, где собрались все новобранцы, их родные и близкие люди. За спинами обучающего офицерского состава университета, ставшего ему родным домом за все время обучения, на ветру трепыхаются флаги родного государства и института. И все стоят как на подбор: высокие, подтянутые, с серьезными лицами и в идеально выглаженной парадно-выходной форме. Одна за другой звучат фамилии, курсанты выверенными шагами вышагивают по площади, подходят к трибуне и громко, так чтобы слышно было даже в самых отдаленных районах столицы, зачитывают вызубренные наизусть слова присяги. Они струятся серебряной музыкой, перекликаясь с золотом светящего с неба солнца, растворяясь у самой границы дверного проема. Голоса меняются, становятся то выше, то ниже, то с хрипотцой, то с дрожью от волнения, но слова… слова всегда одни и те же, и он никогда не забудет их, шепча вместе с молодыми мальчишками:       — Я торжественно присягаю на верность своему Отечеству — Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Клянусь достойно исполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество.       Погода резко меняется. Налетевший порыв ледяного, пронизывающего ветра, полностью разворачивает флаги, вырывает страницы из красивой красной папки, где лежат списки вновь поступивших, срывает с голов фуражки, с размаху швыряя их о землю. Деревья гнутся к низу, листва меняет свой цвет с сочного зеленого на призрачный болотный, кроны редеют, а цветы в клумбах приобретают причудливые формы. Воздух тяжелеет, во рту ясно ощущается привкус озона напополам с металлом. Солнце скрывается за плотными свинцовыми облаками, и в свои права вступает сумрак. Он полезет по асфальту, стелясь как туман, пожирая всех и вся на своем пути. Крики, визги, булькающие хрипы, стоны, к которым добавляется ополоумевший животный рев и беспорядочный стрекот автоматных очередей. Несколько пуль вгрызаются в косяк, вырывая добротные куски дерева, и на месте попадания из разломов и трещин начинает сочиться вязкая черная жидкость, крупными каплями сползающая вниз…       Сверкнувшая молния, расчертившая пространство, от раската грома по телу пробегает дрожь, а очередной порыв ощутимым толчком выносит в коридор, словно пушинку. Дверь захлопывается, отсекая возможность видеть происходящее внутри безумие, но позволяя слышать. И эти звуки набатом бьют в голове, сводя с ума, заглушая все мысли, все чувства. Только рвущая барабанные перепонки какофония самой смерти. И он бросается вперед, лишь бы подальше от темнеющего на глазах дерева. Бежит без оглядки, оставляя вереницу петляющих черных следов на кипенно-белом полу, и почти ровную дорожку красных капель, сочащихся из раны на руке. Сквозь белый шум пробивается истеричная мысль о том, что вообще происходит? Кто убивает сознание, выкачивает все значимые воспоминания, наполняя их нелепым кошмаром? Почему каждый светлый момент жизни превращается в непроглядную тьму? Ответ приходит внезапно: потому что тьма — это он сам. Хоть и пытающийся жить правильно, по законам и собственному кодексу чести, но он несет разрушения всему, к чему прикасается. Нет, не святой, никогда им не был и уже никогда не будет, но хороший. По меркам человека. Хотя, с другой стороны, что это за мерки? Кто судит — хороший ты или плохой? Что является критерием для этого разделения?.. Он словно герой фильма ужасов, где все построено на психологическом терроре, где в конце концов он должен будет или повеситься от безысходности, или окончательно свихнуться…       Сладкое благоухание пионов слишком неожиданно врывается в легкие. Коридор качается, как палуба корабля, в конечном итоге занося его в очередную приоткрытую дверь. Веселая музыка и смех молодежи льются из открытых окон двухэтажного коттеджа на берегу Оки, что серебрится в свете луны в нескольких метрах впереди. К берегу ведет насыпная дорожка, обрамленная небольшими столбиками садовых фонарей, горящих сейчас мягких желтым светом. А на мостках, глядя на бегущую по водной глади рябь, стоит она. Небольшого росточку, с длинными, заплетенными в косу русыми волосами, одетая в легкий хлопковый сарафан, слегка надувшийся от небольшого ветерка, с молочной в лунном свете кожей без единого изъяна и глазами цвета самого синего льда девушка. Ей всего восемнадцать, она только закончила школу в родном Калининграде и приехала в Москву поступать в педагогический институт, и он еще не знает, как ее зовут, и кто она такая, но уже уверен в том, что она, именно она, та самая женщина, которая ему нужна. Его судьба, если хотите.       Плеск воды, что до этого был всего лишь тихим шорохом где-то на задворках сознания, превращается в гул накатывающих на берег штормовых волн. С каждым разом все интенсивнее, все громче, пока брызги не долетают до деревянных перил небольших ступеней, ведущих к тем самым мосткам. Пресная холодная вода попадет на открытые участки тела и начинает жечь, будто кислота. Он стискивает зубы от боли, но продолжает смотреть на стоящую у кромки реки девушку. Она не кричит, хоть по ее щекам бегут слезы и тело прошивает импульсами всякий раз, стоит воде коснутся кожи. Просто стоит, задавая полным отчаяния взором немой вопрос: «За что?». На руках, плечах, шее взбухают красные волдыри, через секунду лопаясь и сочась темно-кровавой слизью. Она протягивает к нему руку, проводя полупрозрачными пальцами с отслаивающими слоями кожи и мяса по его щеке, оставляя горящий красный след. Но в следующую секунду ее лицо меняется, искажается в злобной гримасе, она толкает его руками в грудь ровно в тот момент, когда несущаяся волна грозилась обрушится прямо на его голову. Да с такой силой, какой позавидует даже хорошо натренированный боец. И снова он летит через уже ненавистный ему коридор, впечатываясь в следующую дверь, что, жалобно треснув, распахнулась, окутывая запахом пороха, озона и сырой земли…       Четверо бойцов сидят на корточках, скрытые тенью ближайших домов. Мертвая тишина на улице позволяет слышать все, даже больше того: любой шорох и даже самый незначительный звук, любой неосторожный шаг, даже поворот. Под порывом ветра с полуразрушенного взрывом здания сыплется песок и бетонная крошка, тихим шелестом падая на изъеденный рытвинами прямых попаданий асфальт. Кто-то надрывно кричит, и один из солдат выглядывает из-за укрытия в то же мгновение получая прямое попадание в голову. Работает снайпер. Это хуже всего. В этих руинах слишком много удобных позиций, с которых не достать этих ублюдков. Он знает это. И они знают это, а потому используют все возможности, чтобы забрать с собой как можно больше сил своего противника.       Обернувшись на друга, он кивает ему, как бы говоря, что у него есть план. Тот хитро прищуривается, качает головой и разворачивается в другую сторону, словно бы прочитав мысли товарища. Почти ползком они выбираются на другую улицу, по которой в панике пробегают редкие гражданские, стараясь укрыться как можно скорее, преодолевают еще несколько домов, двигаясь почти бесшумно, постоянно прикрывая друг друга, вращая головой чуть ли не на триста шестьдесят градусов. Война — дело страшное. А партизанская война, идущая на улицах жилого города, где есть население и дети — еще страшнее, а оттого надо быть еще аккуратнее, чтобы ненароком не зацепить безвинного… Они почти добрались до нужной точки, когда из-за угла появляется перепуганный, измазанный в грязи и покрытый пылью, мальчишка, что размахивает руками, кричит что есть сил, призывая не стрелять. Он бежит со всех ног навстречу бойцам, задыхаясь от нехватки воздуха, падая и поднимаясь вновь, но лишь для того, чтобы бежать. И это привлекает слишком много внимания. Они вылезают из своих укрытий, как грибы после дождя, осыпая проклятиями и градом пуль, в конечном итоге загоняя двух товарищей в ловушку без возможности выйти из этой передряги живыми. И снова этот звериный оскал, появляющийся на лицах боевиков. Снова горящие злобой глаза, пропитанные ненавистью движения. Они будто сочатся тьмой, непроглядной, убивающей все на своем пути…       Упавшая под ноги граната дает всего несколько секунд на самое простое и отточенное действие: он толкает друга в сторону, принимая весь удар осколков на себя. Ударной волной мощного взрыва, от которого и выжить то нереально, его относит в стену соседнего дома, прикладывая слишком сильно для того, чтобы сохранить сознание на плаву. Когда он все же открывает глаза — белоснежное полотно потолка, с которого безмятежно струится белый свет, белые стены и покрытый кровавыми разводами белый пол. Все то же. Все там же…       Грудная клетка горит огнем. Широкая футболка прилипла к израненной обугленной коже и теперь нестерпимо жжет. Боль застилает разум пеленой, скручивает в узел мышцы и ткани, вселяет в мысли единственную верную — умереть. Кто-то или что-то играет с ним, заставляя верить, что все это реально. Но что это, если не реальность? Ощущения во сне притупляются, если не отсутствуют полностью. Хотя… может это уже не та реальность, к которой он привык? Может это и есть та стадия перехода из одного мира в другой, о которой так много домыслов и фантазий? И сейчас он на всех парах несется ко входу в Тартар? И вон там, за той дымкой, в которой теряется конец коридора, и скрываются пресловутые кованые врата с изображением Дьявола?..       Он поднимает взгляд на очередную дверь. Что по ту сторону, он не знает, но очень не хочет, чтобы тьма поглотила и это воспоминание. Пусть останется хоть что-то от прежней жизни, если он все же получил свой билет в Ад. Но у судьбы свои планы на него, а потому пол вздыбливается, и он просто соскальзывает внутрь, оказываясь во дворе обычной средней школы района Хамовники, где по высоким окнам скользит пущенный небольшим зеркальцем, купленным специально для таких случаев в одном из столичных переходов, солнечный зайчик. Лучик ныряет в нужную и так вовремя распахнутую створу второго этажа, прыгает по портретам русских классиков, щекочет своими отблесками растущие в кашпо цветы и, разумеется, мешает проведению урока. У сидящих за партами учеников пятого класса, слушающих рассказ о творчестве Александра Сергеевича, это явление вызывает бурную реакцию: они, словно грибы после дождя, с жутким гомоном приваливаются к окнам, желая узнать, кто же тот человек, что спас их от смертной скуки. Но строгий голос молодой учительницы перекрывает весь гомон, разгоняя своих подопечных обратно по местам. Она мельком глядит на школьный двор, цепляя взглядом стоящего посреди человека в парадной военной форме — его самого…       Она слетает со ступеней, будто на крыльях, и бежит к нему с искренней улыбкой на губах. Она останавливается в метре, глядя на него полными слез радости глазами, шепча что-то неразборчивое. И этот миг — единственный, когда больше ничего не было нужно, просто быть рядом, видеть ее и знать, что она счастлива, — разбивает сердце на миллиард осколков, что острыми краями врезаются в легкие, не позволяя сделать полноценный вдох, рвут ткани, царапают ребра, рвясь наружу.       — Ты обещал вернуться, — ее нежный голос пробивается сквозь бесконечный грохот, заставляющий землю под ногами ходит ходуном. — Ты обещал! — она срывается на крик. — Ты обещал вернуться! Так вернись! Слышишь? Вернись! ВЕРНИСЬ КО МНЕ!       Асфальтовое плато разверзается. Куски земли летят вниз, пропадая в чернильной бездне, откуда спустя всего лишь секунду, вылетают толстые буро-зеленые лианы, расползаясь в разные стороны в поисках жертвы. И находят. Они тянутся к ней, все до единой ползут к ее ногам, заставляя молодую женщину испуганно жаться к крыльцу здания. Он протягивает ей руку с призрачной надеждой дотянуться, но она слишком далеко. Слишком…       — Лина! — его голос звучит глухо, почти шепотом, будто его на долгое время лишили возможности говорить. Воздуха в легких не хватает, он чувствует, что задыхается, и алая пелена застилает взор. Врезавшаяся в самую середину груди лиана выбрасывает за пределы воспоминания, впечатывая в стену коридора, по которой тут же ползет сетка черных трещин. Острый край, больше похожий на шип, не спеша вылезает из тела и ползет туда, откуда пришел. Туда, где его собратья пронзают насквозь возлюбленную, извивающуюся в агонии. Возлюбленную, которой он не может помочь…       Зияющая рана болит и сочится неестественно яркой кровью, заливающей и без того давно бурую ткань. Но он все же находит в себе силы если не идти, то хотя бы ползти вперед. Просто ползти, минуя закрытые двери. Пусть лучше остаются таковыми, хватит с него ужасов испорченных моментов жизни. Лучше забыть совсем, чем помнить то, что стал виновником смерти дорогих и близких ему людей. Лучше так, чем в самом деле помнить подложенный воспаленным разумом кошмар. Лучше потерять себя вместе с воспоминаниями, чем жить с вечной болью. Да даже вариться в котле не так болезненно, чем осознавать всю тягость последствий своих же собственных выборов… Тяжелый вздох срывается с губ, и он подает на пол, только сейчас замечая насколько тот был холодным. Слишком. Как айсберг. И этот холод обжигает хуже огня, и грудная клетка снова начинает пылать от боли. Стискивание зубов не помогает, от полу-стона полу-крика содрогаются белоснежные стены. На голову сыплется штукатурка, летят искры замкнувших ламп. Но ему все равно. Пусть хоть сейчас провалится в мир огня, крови и повсеместных наказаний, уже все равно. Уже все…       Очередная вспышка адовой боли заставляет перевернуться на спину, уткнув почти невидящий взгляд в растрескавшийся потолок. Тяжелое хриплое дыхание, пылающие вены по всему организму, словно вместо крови по ним течет лава, раздираемая в клочья грудина, будто что-то внутри ломает и выворачивает наизнанку ребра — наверное так выглядит агония. Да, видимо, все же пришел его час, и он никогда больше не увидит свет солнца, не ощутит дыхание ветра, но самое главное — не насладится объятиями той единственной, что покорила его сердце раз и навсегда. А ведь он действительно обещал ей вернуться. И теперь не сдержит это обещание…       — Пора возвращаться, сынок, — знакомый голос пробивается сквозь вату, но вспомнить, где же он его слышал, не удается. Прикосновение чьей-то ладони к собственному плечу словно мощный разряд тока — кусает даже через одежду и болезненным импульсом несется по организму. Коридор вдруг начинает плыть, стены изгибаются, точно в мареве, все грани смазываются, сливаясь в одно большое непонятное пятно. И лишь белый яркий свет все продолжает литься откуда-то с верху, заставляя жмуриться все сильней…

***

      Катер подошел почти вплотную к берегу. В воду с плеском прыгнули четверо бойцов, и быстро, насколько это было возможно, поспешили к земле. Каждый из них знал, что река — одно из самых опасных мест на территории Зоны. И плевать, что в ней обитает куча плотоядных рыб, страшнее всего попасться в водную аномалию, что любит обитать у самой поверхности. Последствия от встречи с ней они все слишком хорошо знали и помнили, а потому перебирали ногами в воде как можно быстрее.       — Немец — Соколу, проверка связи. Повторяю, Немец — Соколу, — прошелестела висящая на плече рация, вызывая у идущего во главе состава солдата вздох разочарования. С самого первого дня его позывной превратили в хохму, толи от того, что кто-то плохо слышал, толи потому, что этот кто-то любил шутить над людьми. И этот кто-то был явно человеком весьма недалеким. — Проверка связи. Как слышите меня, прием?       — Я Ненец, — вздохнул военный, нажимая на кнопку ответа и коротко бросил: — Слышу тебя хорошо Сокол. Что видно с неба?       — Отдельные мелкие группки зверья к северу, северо-западу, большие скопления на западе, — бодро ответил Роман, — у них начался сезон дележки территорий, так что будьте осторожней. Группа противника к северо-востоку от вас, там более-менее чисто. Я на подхвате. Удачи, ребята!       Связь прервалась, и четверо бойцов, выстроившись в колонну по одному, соблюдая дистанцию между друг другом в два метра на случай непредвиденных обстоятельств, двинулась вперед. Задача донельзя простая и одновременно очень сложная, ведь шанс у них только один и, как сказал полкан, просрать его никак нельзя, ибо сия миссия напрямую связана с безопасностью Периметра.       К подготовке этого задания товарищ полковник подошел весьма и весьма серьезно. Ликвидацией иностранной агентуры, промышляющей на территории подконтрольного ему объекта, должны были заниматься лучшие из лучших, те, кто прошел через огонь, воду и медные трубы. И этими лучшими были они — бойцы, собранные по всем подразделениям, прочувствовавшие на себе весь ад войны в горячих точках, а некоторые еще и не раз участвующие в спасательных операциях на территории самой зоны. Конечно, это не было официальным приказом, просто не могло им быть. Даже несмотря на то, что эти самые спасательные операции в Северном подразделении были разрешены на уровне Генштаба. Последнему не нужно было знать о том, что в зону отчуждения проникли вражеские шпионы, ибо это повлечет за собой ураганный гнев сильных мира сего, коим посрывает погоны у многих, в основном у тех, кто стоит у руля Периметра, но тут ударной волной может и простых вояк зацепить, а им этого не надо. Да и снимать с поста Игнатьева чистое самоубийство. Во-первых, потому, что кроме него безумцев командовать отдельной дивизией особого реагирования не было, а во-вторых — никто не знает сам Периметр и зону так, как знает их он. Никто не будет относится к мальчишкам, отдающим здесь собственные жизни за спокойствие мирных жителей в соседних селах так, как относится он. Так что, пусть это будет нарушением устава, но они согласны.       Так, возвращаясь к задаче, можно было сказать, что она почти элементарна: найти и обезвредить. Тем более, что они знают где искать, сколько их и примерный состав вооружения (хотя тут не исключены сюрпризы). Усложнялось все местностью, на которой предстояло вести скрытое преследование, где совершенно неожиданно можно нарваться на стайку плотоядных хомяков, тем самым привлечь всеобщее внимание либо столбом огня, либо взрывом гранаты, либо выстрелами, ибо ножом их всех вырезать нереально.       Но было и еще кое-что. Несколько вторичных квестов. Первый из них — разыскать и вернуть в часть для дальнейшего трибунала сбежавшего сержанта Новина. Тут задачка была посложнее, потому что отследить товарища не представлялось возможным. Даже учитывая его кражу мотоцикла, который он наверняка или спрятал где-то в канаве, прикрыв листьями, или бросил посреди города, двинув в неизвестном направлении. Надежда на «авось» была единственным спутником в этом деле, так как бесцельно бродить по этой радиоактивной помойке никто не хотел.       Вторым не менее легким и запутанным было обнаружить рыжеволосую девчонку, сестру старшего лейтенанта Никитина, попавшую сюда в виду совершенно глупых обстоятельств. Информации о том, где она может быть, как и в случае с Новиным — ноль целых ноль десятых. Но есть обнадеживающее предположение, что девчонка будет пытаться выйти к реке. А если это действительно так, то шансы встретить ее на своем пути увеличиваются с того самого нуля до тридцати процентов. М-да, товарищ полковник никогда не ставит легких задач. И если они кажутся невыполнимыми, нереальными или даже безумными — он точно знает, что делает.       Лес сгустился до непроходимой чащи, счетчик Гейгера на поясе превратился в трещетку, а это значит, что лучше убраться от этого места подальше, как бы не хотелось пройти напрямик. Подав указание рукой бойцам, Ненец присел на корточки, всматриваясь в прицел. Ощущение того, что кто-то идет за ними по пятам, нещадно жгло изнутри, но вокруг не было ни души. Дождавшись, когда весь отряд пройдет вперед и он станет замыкающим, он двинулся следом, периодически оглядывая местность в поисках того, кто играл роль сопровождающего. Никого. Зона играет с ними в кошки-мышки, и они в этой игре занимают роль отнюдь не ведущую… Автомат на изготовке, нервы натянуты как струна. Никто не говорит, не делает резких движений. Слева сквозь деревья пробивается водная гладь реки, справа — захлестнувшая лес тьма, что с каждой минутой кажется все живее и живее. Быстрый глубокий вдох, медленный выдох. Каждый из них чувствует это губительное влияние Зоны, заставляющее откреститься от своих обязанностей и бежать на ее зов, но каждый их них сопротивляется как может, щитом выставляя собственный кодекс чести, присягу и воспоминания о тех, кто ждет дома. И это работает. Конечно Зона будет пытаться и дальше добраться до них, снимая слой за слоем, уничтожая память и подавляя волю, но пройдет слишком много времени прежде, чем она доберется до сути. Они успеют выполнить задание и вернуться назад…       Они двигались в указанном направлении тихо и скрытно, аккуратно переступая через валяющиеся под ногами ветки, стараясь не создавать лишнего шума. Выдать свое присутствие означало совершенно точно провалить свое задание и, вполне возможно, распрощаться с жизнью. Тот факт, что наемники имели численный перевес, в общем-то, не особо пугал — все они бывалые воины, и не из таких передряг выбирались, — больше в замешательство вводило то, что они лишь приблизительно знали сколько у этих иностранных не товарищей стволов. Исключать наличие тяжелого вооружения было неразумно, а значит и готовиться нужно ко всему, в том числе к применению подствольников. Громко, но действенно.       — Командир, — позвал один из бойцов полушепотом, — животная тропа раздваивается.       Ненец поднял голову. Ветви деревьев довольно плотно сплелись друг с другом, а потому небо практически не было видно. Да и не помогло бы оно, на самом деле. Завеса пунцовых облаков грозилась пролиться на землю радиоактивным дождем, чем показать имеющиеся на небесном полотне созвездия. Компас тоже чудил, дергая стрелку из стороны в сторону, а потому, положившись на собственное чутье, он указал на левую тропу, что уходила под уклоном к берегу реки.       — Внимательнее, река рядом. Мало ли, что тут обитает, — предупредил он, ступая на утоптанную сотнями лап тропку.       Непривычно резкий и сильный пряный запах тмина перебил еловый аромат, заставляя ведущего группы подать сигнал к немедленной остановке. Бойцы замерли, контролируя каждый свое направление: север, юг, запад, восток. Командир группы чуть повернул голову, периферийным зрением ловя аккуратные движения сослуживца. Тот нашарил рукой что-то более-менее увесистое, коим оказался толстый обломанный сук, и почти не размахиваясь, снизу-вверх, бросил вперед, в пустое на первый взгляд пространство. Деревяшка пролетела полметра, оказываясь четко между двумя массивными соснами, расстояние меж которыми было всего в несколько десятков сантиметров. Короткая, но очень яркая красная вспышка ослепила на долю секунды, а после послышалось два глухих удара — разрезанная на две части ветка плюхнулась на землю.       — Меч, — констатировал солдат. — Режет все, даже камни, — хмыкнул, оборачиваясь. — Звериная тропа проходит насквозь, значит эта штука висит над землей, но я бы не рисковал.       — Не будем, — кивнул Ненец. — Идем в обход.       Они хотели обойти аномалию справа, чтобы не выходить на берег, все же открытое пространство — враг скрытности, но лес распорядился иначе: место в котором они оказались забито аномалиями и непролазно густым кустарником. А значит, придется рискнуть. Что ж, может так даже лучше?.. Собравшись, бойцы перешли на бег, преодолевая небольшой участок тропы до воды. Яркий отблеск болью резанул по привыкшим к темноте глазам, но никто из них не остановился. Чем меньше они находятся на берегу, тем выше шанс остаться незамеченными. Конечно агентура не может видеть и слышать на километры вперед, но перестраховка лучший друг в такие моменты. Да и вода, опять же. Меньше времени на контакт — больше шансов на выживание. Водные аномалии особенно жестоки. Они будто ловят не тело, а разум в ловушку: еще живой, видишь, как тебя рвут на части до самого последнего участка тела, чувствуешь всю-всю боль от невидимых нитей смерти, что прошивают насквозь, а после, когда, казалось бы, уже все, все равно ощущаешь, как рыбы впиваются своими мелкими, но острыми зубами в твои останки, обгладывая до самой последней косточки. А самое паршивое, что это может длится от нескольких часов до нескольких суток. Как об этом узнали, если никто не выжил? Элементарно. Аномалия хранит в себе все предсмертные крики, все мольбы о помощи до тех пор, пока не насытится этими мучениями, и заставляет всех, кто оказывается рядом, слушать мелодию смерти до крови из ушей. Как блядский демон из Преисподней…       Плеск воды под ногами разрывал тишину. Где-то вдалеке кричали птицы. Хотелось так думать, но каждый из бойцов мысленно вздохнул, сочувствуя очередному бедолаге, рискнувшему переплыть реку. Еще пара метров и Припять уходила правее, заставляя и солдат вильнуть, сдвигая маршрут прямиком в лес, и замедлить шаг. После наполовину болотного, аромат хвои укутывал плотным облаком, проникая глубоко в легкие. Тишина и мрак в сравнении с берегом, где вопреки всему можно было чувствовать себя в относительной безопасности, сразу давали толчок настороженности и аккуратности, поскольку не охота было нарваться на местных обитателей. Но таковых тут не обитало, или обитало, просто сейчас никого дома не оказалось, а потому вояки прошли сквозь прибрежную лесополосу, оказываясь у небольшой, примерно метр на два, полянки, у дальнего края которой было какое-то движение. Тени раскачивались в разные стороны, приближались и удалялись, но в естественный свет сумерек зоны так никто и не вышел.       — Они там хороводы водят что ли? — через оптику прицела видно было чуть больше, но ясной картины в целом это все равно не давало. Глянув наверх, боец подумал, что оттуда обзор будет гораздо лучше и, забросив винтовку за плечо, взобрался на ближайшее дерево с ловкостью кошки, будто всю жизнь только этим и занимался. Устроившись поудобнее на толстой ветке, он достал бинокль.       Сказать, что по ту сторону полянки происходило что-то странное — ничего не сказать. Четверо человек ходили кругами, будто пытаясь найти выход из закрытого наглухо пространства, ощупывая незримые стены в поисках хоть какой-нибудь лазейки. Пятый же, явно лишенный рассудка, сидел на земле, прижав колени к груди, и раскачивался взад-вперед. Воздух мерно подрагивал, начиная светиться странным призрачно огненным светом, но спустя пару секунд затухал, словно уголек, которому не хватало сил разгореться.       — Телль, не молчи, — прохрипела рация на плече голосом Ненца.       — Их пятеро, — ответил снайпер. — Четверо боеспособны, пятый не очень. Но я бы туда соваться не стал, — он спрыгнул с ветки. — Они по ходу во что-то вляпались.       — Что ж, подож… — командир не успел договорить: сильный порыв ветра ударил в спину, почти снося в сторону предполагаемого противника, за которым спустя около двух секунд последовала яркая вспышка. Зоновские сумерки окрасились в огненно-рыжие тона, вверх взметнулся столб пламени, превращаясь в небольшой, но очень эффектный ядерный гриб. Тело обдало жаром, прошибая на пот, от сухого воздуха тянуло чихнуть, но каждый из бойцов сдержал в себе этот позыв, затаив дыхание.       — Что это, к чертям собачьим, было? — прошелестел из рации Сокол, и только сейчас за шелестом и треском мнимого пожарища командир различил вертолетный стрекот чуть левее, над рекой. — У меня все приборы сбоят.       — Сдается мне, что это были Адские врата, — протянул один из сослуживцев, ставя свой автомат на предохранитель и слегка расслабляясь. — Можно выдвигаться назад, наша помощь покинуть этот мир им уже не нужна.       — Не говори гоп, Мороз, — хмуро одернул товарища Ненец, стирая испарину со лба. — Телль, слез? — снайпер довольно кивнул. — Молодец, теперь полезай обратно. Ближе подходить — себя угробить, а убедиться в отсутствии живых или их тел нам необходимо.       Обреченно вздохнув, боец с позывным в честь одного из самых искусных стрелков Средневековья, вновь взобрался на дерево. Полянка была чиста. Лишь только обугленный край травы, да пара черных полос на деревьях, что были слишком близко к основному действию, говорили о том, что всего несколько минут назад там существовала аномалия. Ни людей, ни зверей, ни останков, вообще ни единого намека на то, что кто-то живой когда-то там находился. Что ж, может оно и к лучшему… Телль развернулся, собираясь уже вернуться на землю, но слуха коснулся неясный гул. Где-то там, позади, примерно с того же направления, с которого они пришли, слышались приглушенные звуки битвы: тихий автоматный стрекот, больше похожий на трескотню цикад, перемежался с таким же тихим воем зверья, в конечном итоге заглушаясь резким, довольно ощутимым женским криком и последующим взрывом гранаты.       — Командир? — Мороз обернулся на Ненца, вопросительно на него глядя, явно ожидая дальнейших указаний.       — Возвращаемся, — коротко бросил Ненец. — У точки сбора посмотрим, что да как. Если дойти успеем, — последнюю фразу он сказал настолько тихо, почти беззвучно, что никто не обратил на это внимания, приняв за рваный вдох в виду нервного напряжения. Да. Если успеют дойти. Если. Главное слово в Зоне — если.

***

      Стоило только смирится с тем, что теперь он часть Зоны, что стал очередной ее игрушкой, как она предстала перед ним во всей своей красе: цвета ярче, воздух плотнее и с легким привкусом озона, температура комфортная, будто не семь с половиной градусов, а все двадцать. Аномалии теперь видны глазу, и он безошибочно мог определить какая из них носит безобидный характер, а какая может и на тот свет отправить. И дело тут вовсе не в их цветах, нет, все они были похожи на медуз — такие же прозрачные, дрожащие на просвет, искажающие контуры того, что находилось позади них. Дело скорее в их едва просвечивающихся контурах: гладкие и ровные не принесут никакой боли, а вот от ершистых, с колющим краем лучше держаться подальше.       Протоптанные местным зверьем дорожки петляли между невидимой смертью, цветы и растения расползались по бокам, не смея даже думать о том, чтобы пустить корни в сторону аномалии, лишь короткая жесткая трава не боялась нависшей над ней угрозы. И все же, несмотря на всю ее, Зоны, злость, коварство и кровожадность, что-то в ней изменилось. Он буквально кожей ощущал этот страх, отчаянное желание сохранить свое существование и не упускать власть, которая сейчас трещала по швам, пусть и его руками. В конце концов, он тоже хотел, чтобы весь этот ад закончился. А закончится ли? Что стоит Зоне обмануть его, не отпустить, оставив здесь навсегда? Да, он будет злиться, но мстить… вряд ли. Не такой он человек. Да и каким образом? Убивать зверье или забредших сталкеров? Ну и чем он тогда лучше этого урода? Ничем. А посему ему остается лишь верить и надеяться на справедливость.       Новин шел через лес, с легкостью лавируя между деревьев, лишь изредка сверяясь со следами местных обитателей. Казенный мотоцикл он оставил не далеко от стадиона, прикрыв его ветками рухнувшего дерева, и теперь двигался к реке. Зона не дала конкретного места, ибо поиск злодея не должен быть легким, и ему, если уж так хочется свободы, придется еще по этой самой зоне побегать, зато дала подсказку в виде запаха тины и странного урчания жаб. По крайней мере, ему хотелось думать именно так, что это были жабы, а не мутировавшая плотоядная хрень, прыскающая ядом во все стороны. Конечно, обозначенная вонь могла исходить и от болота, коих тут не мало, но хорошая интуиция подсказывала, что начинать нужно именно с речки. И постараться не светиться: обходить открытые места, прятаться за деревьями при приближении вертушки, стараться избегать контакта с разной шантрапой, шляющейся здесь в поисках острых мать их приключений… Ох и влетит же ему от полкана по первое число за эту идиотскую выходку, и Хирурга подставил, дурак. Ладно, может Олег Станиславович и не особо сильно пострадает, ведь он, Юра, возьмет всю вину на себя, мол обманом заставил помогать и все дела. Лишат звания, возможно даже посадят года на три. Папаша, конечно же, даже не то что не почешется, не подумает даже о том, чтобы вытащить родного сына, открестившись от него, как от неродного. Правильно, уроком будет, да и лишний раз докажет, что за все нужно отвечать, да и все дерьмо в собственной жизни нужно разгребать самому, не возлагая больших надежд на других. Ах если бы ты, папа, знал, через что ему пришлось пройти, ради чего все это затевалось, ты бы понял. Возможно. А возможно и нет…       Хруст веток справа вырвал из мыслей, и Юрий резко повернул голову. Кустарник чуть подрагивал, говоря о том, что кто-то там прятался. Но как бы он не всматривался, как бы не прислушивался — все бестолку: прятавшйся там был либо довольно маленькой и юркой животиной, либо обладал хорошими навыками мимикрии. В любом случае, это был не человек, а значит бояться нападения не стоит, ведь мутанты на своих без надобности не нападают. Пожав плечами, Новин направился дальше, через пару метров выходя на небольшую полянку с лежащим практически посередине полусгнившим деревом. Его корни сухими палками торчали в разные стороны, а на дне огромной ямы скопилась дождевая вода, отливающая ржавчиной в призрачном свете окрестных растений. О том, что здесь произошло, и почему многолетняя сосна оказалась выкорчевана из земли, сержант предпочитал не думать, аккуратно оглядывая местность вокруг.       — Солдат, солдатик, солдатишка, — размеренный низкий голос раздался буквально из ниоткуда, застав врасплох, а потому Юра дернулся и резко крутанулся на месте, ища источник звука. — Меня ищешь?       — Нет, — Новин очень сильно старался сохранить твердость голоса, хоть сердце и колотилось где-то в горле. Не то от страха, не то от осознания предстоящего, но все же внутри его знатно потряхивало. Так что он сжал кулаки до боли в костяшках, гася таким образом панику. — Ну если только ты не потерявшаяся рыжая девочка лет восемнадцати.       — Нет, я не она, — лениво протянул невидимый собеседник с широкой улыбкой, даже почти смеясь. — Но может я и видел ее. Я много, кого видел. Давно и недавно. Близко и далеко. Сегодня, вчера и год назад, — он говорил медленно, растягивая каждое слово, будто наслаждаясь каждым слогом, смаковал каждую произнесенную букву. — Но какой мне резон давать тебе эту информацию?       — Никакого, — пожал плечами солдат, все еще оглядываясь по сторонам, хоть уже и зацепил краем глаза дрожащее марево аномалии, в которой, по всей видимости и скрывался искомый гад. Хитро придумано, ничего не скажешь. — Но может тебе что-то нужно?       — И что же ты можешь мне предложить? — голос на мгновение вспыхнул интересом, но после снова скатился в тягучесть карамели: — Ничего. Ты лишь марионетка в руках своих вождей, тех, кто послал тебя на убой, как скотину. А я… я — сила, власть, могущество! — Юра мог поклясться, чем угодно, что, сказав все это, человек раскинул руки в стороны, и даже ожидал адского смеха и раскатов грома с блеском молний, но дождался лишь внутриутробного рыка одобрения, что пришел с левой стороны. И только сейчас он обратил внимание на примостившуюся на толстой ветке внушительных размеров кошку, что издали, причем очень, напоминала рысь. Тварь буквально мимикрировала под цвета окружающей ее флоры и выдавали ее лишь большие горящие янтарные глаза. — Я знаю зачем ты здесь.       — Как в дешевом боевике, ей богу, — пробормотал Юра себе под нос. — Конечно знаешь, я ведь уже сказал, что ищу девчонку.       — Лжец, — с ухмылкой сказал человек. Аномалия дрогнула, выпуская незнакомца из своих объятий. Высокий, одетый в камуфляж старого образца мужчина лет тридцати навскидку плавно шел вдоль кромки леса, разглядывая своего оппонента. Его тонкие губы чуть приподняты в подобие улыбки, а красноватые глаза блестели холодом и… злобой. — Она прислала тебя, — все так же спокойно говорил он. — Я ей больше не нужен, она нашла себе новую игрушку и решила избавиться от старой, — констатировал, чуть поведя плечами. — И что она пообещала тебе? Что отпустит? — Гауда вдруг разразился заливистым смехом, разнесшимся по всей округе. — И ты повелся? Она лжет, она не отпустит тебя, уже нет. Теперь ты — ее собственность. Но знаешь, — мужчина остановился в двух шагах от потенциального противника, склонив голову набок, — у меня есть предложение получше. Мы с тобой станем командой и…       — И что? — Юра вперил в него ледяной взгляд. Да, он ожидал чего-то подобного, но не думал, что придется иметь дело с настолько поехавшим крышей человеком. Психи опаснее любого даже хорошо подготовленного бойца, хотя бы потому, что никогда не знаешь, что от них можно ожидать. Он был готов к атаке физической, но не психологической. Но делать нечего, ради выживания надо бы включаться в эту игру. — Два короля на одном троне не усидят.       — Значит их будет два, — широкая улыбка маньяка не предвещала ничего хорошего, даже пугала, — или не будет ни одного, — его глаза сверкнули в сумраке. — Соглашайся. Это твой единственный выход, ведь иначе тебе со мной не справиться, — состроив грустную мину, заключил сталкер, и в подтверждение его слов, вытянувшись во весь свой немаленький рост, мутировавшая кошка провела когтями по стволу дерева, оставляя на нем глубокие борозды и спрыгнула с ветки так, что последняя почти не дрогнула.       Вступать в схватку с психом дело трудное, но при должном везении преодолимое, а вот если искомый псих заручился поддержкой местного населения — тут даже Госпожа Удача не поможет, и, подняв лапки, убежит в закат. М-да, в одном этот мудак был прав: у него, у Юры, есть только один-единственный выход и этот выход — драться, ибо сбегать с поля боя, послав по известному адресу все свои принципы, он не намерен. И если такова его участь, что ж… как там в песне пелось: «Судьбы я вызов принимаю прямым пожатием руки…».       Остро заточенное лезвие ножа блеснуло в тусклом естественном освещении, заставляя сталкера отступить на шаг назад, а его питомца припасть к земле, готовясь к прыжку. Злобный рык, вырвавшийся из глотки мутанта, рокотом прокатился по полянке, утопая в деревьях, янтарные глаза налились кровью. Однако Гауду такая реакция лишь позабавила. Хихикнув, он пробормотал что-то вроде, плакала твоя свобода, парнишка, — хотя смерть тоже можно назвать свободой, хотя бы от этого адового зоновского мира, — и танцующе зашел за спину защищающему его порождению.       Кошка прыгнула. Она была в полете всего пару-тройку секунд, но Новин прекрасно видел толстые лапы с выпущенными когтями, целящими прямо в грудь, острые желтые зубы, готовые вонзиться в глотку и разорвать ее на куски, толстую кожу, покрытую короткой шерстью древесного цвета, которую не так-то просто проткнуть ножом. Видел, как завороженный смотрел на приближающуюся смерть. Вот только у Судьбы, вернее у Зоны, были другие планы на него, а потому помощь пришла откуда не ждали: на поляне, вздыбливая землю под ногами, появился Зверь. Одним прыжком он покрыл все разделяющее его с кошкой расстояние, вгрызаясь в ее горло. Та взвизгнула, изогнулась в неестественной позе, пытаясь достать когтями противника, но он слишком крепко держал ее. Приземлившись, Зверь остервенело мотнул головой, разжимая зубы, которые теперь были покрыты темно-коричневой слизью, и Кыся полетела в сторону, ломая своей агонизирующей тушей кустарник и скрываясь в гуще леса.       — Да-а, — протянул Гауда, отойдя от шока происходящего, — видимо я сильно ей не угодил, — он пытался казаться смелым, но был напуган до чертиков. Для Новина было в новинку чувствовать эту горечь песком катающуюся по языку, но все же довольно приятно осознавать, что противник потерпел фиаско в своем плане молниеносной войны.       — Ты сам выбрал свой путь, — пожал плечами Юра, сделав шаг навстречу. В его руке все еще был зажат нож, который теперь можно смело пустить в ход. — Она дала тебе второй шанс, но ты не оправдал ее ожиданий, — нападать первым очень не хотелось, но положить конец всему этому безумию было необходимо, и Новин нанес удар.       Он не ждал легкой борьбы. Сталкер провел в зоне куда больше времени, успел стать ее частью настолько, что вполне мог называть себя полноправным королем этих земель, — что в принципе и делал, нарушая хрупкий баланс сил, — а значит и реакция была куда быстрее. Не супермен, конечно, но даже в своем полу-угашенном состоянии он был гораздо проворнее бойца Периметра. И, естественно, гораздо злее. Резкий удар ребром ладони по предплечью атакующей руки, дабы отразить нападение, принес с собой вспышку боли, еще один пришелся по челюсти, заставляя отступить назад. Но Гауда не собирался останавливаться или давать противнику поблажек: он перешел в контрнаступление, удар за ударом разбивая в кровь лицо своего врага, попутно отражая все нелепые попытки поранить ножом, в конечном итоге и вовсе выбивая оружие из рук. Пышущий злобой сталкер ударил и без того еле стоящего на ногах сержанта под колени, сваливая на холодную землю. Но стоило тому только попытаться подняться, как подошва тяжелого армейского ботинка припечатала обратно к траве.       — Жалкий червяк, — с насмешкой произнес Гауда. — Что она в тебе нашла? Ты же ни на что не способен, — он увеличил давление, и грудную клетку обожгло болью треснувших ребер. Сделать полноценный вдох стало попросту невозможно. — Ты не станешь новым мной. Никогда! — пинок в бок, и Новин скрутился почти пополам, морщась. Разбитая губа ныла, бровь саднило, и стекающая из раны струйкой кровь вместо глаза теперь заливала ухо. Он лежал на краю огромной ямы, глядя вниз, в подрагивающую от падения мелких камушков водную гладь, в которой отражалось темное, лишенное звезд небо. — Я не позволю ей. Не-ет, она дала мне эту власть, это был подарок! А подарки назад не забирают! — истеричный вопль, сопряженный с очередным ударом, и Юра, среди всей это адской боли во всем теле, вдруг различил, как под левой рукой осыпается сырая земля. Это не очень хорошо. Вернее, совсем не хорошо.       — Забирают, — выплюнул боец, — суки вроде нее всегда забирают свои подарки, — он перекатился на другой бок, воспользовавшись заминкой своего мучителя. — Смирись. Даже если ты убьешь меня, она найдет другого. Убьешь и его — будет третий. И так до бесконечности, — нашарив в подсумке гранату, он потянул ее на себя, аккуратно вытаскивая. Зажав лимонку в кулаке, он поднялся на колени. — Рано или поздно она добьется своего. Может лучше рано, чем поздно? — хитрый прищур, полетевшее в сторону кольцо и зажатая пальцами скоба, чтоб не рвануло раньше времени, все это лишь вызвало у сталкера нервный смешок.       — Серьезно?       — Вполне, — кивнул Новин и, собрав все оставшиеся силы, метнул гранату.       Гауда, стоящий всего в нескольких метрах, поймал маленькую смерть на лету, будто кинутый кем-то мяч, и смеясь, показывая собственное превосходство над жалким человечишкой, забросил себе за спину. Но вместо мощного взрыва с ударной волной, раздался лишь тихий хлопок с короткой вспышкой — граната угодила в аномалию. Но именно это и стало фатальным. Разразившийся громким смехом он и не заметил даже, как Призрак начал менять свои размеры, сжимаясь до маленькой яркой, как полярная звезда, точки. Полминуты промедления, за которые Новин успел рухнуть обратно на землю в ожидании чего-то явно не очень приятного, полминуты тишины, если не считать предсмертных хрипов разорванной Зверем кошки в отдалении, полминуты спокойствия, после которого точка аномалии с оглушительным ревом разошлась в стороны на добрые четыре метра в диаметре огненным кольцом.       Взрывной волной сталкера впечатало грудью в почти отвесный край ямы. Из легких вышибло весь воздух, спина полыхала огнем, плавя кожу куртки, причиняя нестерпимую боль. Не в силах держаться, да и не за что было по сути, царапая ногтями твердый грунт и крича так сильно, что закладывало уши, он хотел бы выбраться, но вряд ли бы смог, а потому полетел прямиком в ржавую воду. Скрытые водой коренья стали чем-то вроде булавок для бабочки, пригвоздив ко дну, протыкая насквозь левое плечо и правую ногу. Истошный крик, усиленный пустым пространством, спугнул прыгающих по веткам близстоящих деревьев белок, по поверхности поплыли бурые пятна. Поднявшийся на ноги Юра, шатаясь прошел по опаленной земле, доходя до края, и глянул вниз. Даже сквозь плеск воды и все еще гуляющий по лесу рокот пламени, он слышал шепот сталкера, призывающий о помощи.       — Счастливого небытия, — хрипло произнес Юрий, выдергивая кольцо из второй гранаты. Сомнений не было, дело необходимо было довести до конца, а потому без зазрений совести он выпустил лимонку из пальцев, отправляя ее точно в руки врага. Осталось несколько секунд и все закончится. Всего несколько секунд…

***

      Нарисованная бойцом Периметра на карте линия была довольно кривой и проходила через самые густые заросли. Но по заверениям товарища солдата — это была самая безопасная дорога из всех возможных. Откуда уж он знает об этом, Кортезу было плевать с высокой колокольни, он нутром чувствовал, что парнишка не врет. Они бы так ли иначе искали более глухие места, прячась от патрульных вертолетов и возможности обнаружить себя. А тут, даже свезло в чем-то. В прочем, в Зоне на везение полагаться не стоило. Губительное это явление здесь — госпожа Удача на территории проклятого царства имеет своеобразное чувство юмора, и с прекрасной улыбкой может отправить в самый адовый ад, по пути к которому да, никто трогать не будет.       Они шли уже довольно долго, всматриваясь во мрак, прислушиваясь к каждому шороху. Зверье, чувствуя исходившую от них опасность, обтекало их стороной. Мелкие твари благоразумно юркали в кусты при виде человека, крупные стояли в стороне, наблюдая и грозно шипя, давая понять, что хозяева тут все-таки они. Но все они поголовно предпочитали быть голодными и живыми, чем все еще голодными, но сдохшими, а потому и не предпринимали никаких попыток к атаке. Конечно, такое поведение очень сильно экономило боеприпасы, однако и на мысли наталкивало неоднозначные. И каждый из членов команды хоть и сомневался в выбранном командором пути, но вопросов лишних не задавал, ибо приказы не обсуждаются, а Кортез явно знает, что делает.       Их путь пролегал через печально известный Рыжий лес, и тропинка, обозначенная Новиным, была довольно узкой, в некоторых местах, отмеченных на бумаге кружочками с надписью «50-60 см», даже приходилось снимать с себя какие-то детали обмундирования, чтобы не притянуть к себе аномалию, или не вляпаться в радиацию. Сложнее всего пришлось Смоллету, чей рост уходил за отметку в метр девяносто восемь, а мощная подтянутая фигура с трудом укладывалась в указанные границы. Складывать голову в этой радиоактивной помойке не хотел никто, а значит и верить приходилось на слово, особенно в те моменты, когда огромный вещмешок товарища другие тащили палками через обрамленный кривыми светло-коричневыми стволами сосен коридор. И все они надеялись на то, что это не пацаненок издевается над ними, а другой дороги попросту нет…       Под ногами противно хрустел ржавый настил сосновых иголок, в воздухе витал странный, довольно тяжелый аромат паленой хвои, озона и извести. Изувеченные радиацией деревья сменились мелким больным кустарником, а потом и вовсе короткой жесткой оранжевой травой, сминаемой под толстой подошвой ботинок с треском ломающегося льда. Через пару-тройку шагов показала свои изъеденные ржавчиной рельсы железная дорога, а это значит, что до нужной точки оставалось всего ничего.       Гримм переступил через железо, вдыхая полной грудью металлический запах напополам с машинным маслом. С одной стороны, было приятно ощутить его здесь, в этом Богом забытом месте, где царит неразбериха и хаос вот уже почти тридцать лет к ряду, такой родной, напоминающий о доме, ведь жил и рос в небольшом городишке под названием Честерфилд аккурат возле железнодорожной станции, пропитываясь этим духом с пеленок. С другой… как бы не являлось это признаком какой-нибудь аномалии. Но все было чисто. Тускнеющие рельсы с прогнившими деревянными шпалами убегали вперед, теряясь где-то вдали, казалось бы, на горизонте, да вот только найти эту тонкую грань, где небо соприкасается с землей было невозможно — сплошная стена плотного черного цвета с редкими мазками красных, фиолетовых и синих цветов. И даже призрачное свечение местной флоры не разбавляло эту темноту. Однако за время, проведенное здесь, глаза привыкли к цветовой гамме, уже спокойно различая силуэты и ориентиры. Вот два полотна дороги, перемежающиеся между собой, по которым необходимо быстро, пока есть безопасный коридор и патруль пошел на второй круг, дойти до развилки. Там железка убежит направо, следуя параллельно ведущей из города дороге, а следом за развилкой будет мост, носящий название самой Смерти, за которым им предстоит сделать поворот налево и идти по рельсам вплоть до сплетенного стволами в подобие косы огромного дерева, оттуда — прямиком на кладбище.       Знали ли они, что оброненная сержантом Новиным фраза «прямиком на кладбище» станет пророческой? Нет. Не догадывались даже, но юмор оценили, заметив на карте отметку с крестом. От кладбища идти по прямой в сторону реки, держать в основном в тени леса и стараться не заходить в воду Яновского затона, разлившего там свои воды и превратив большую часть местности в болото. После того как минуют некогда бывшие поля и сельхоз постройки, идти строго на восток, сверяясь с показаниями счетчика Гейгера — место максимально приближено к разрушенному реактору, а значит шанс нарваться на облако запредельной радиации, которое сожрет за считанные минуты, весьма и весьма велик. Дойти до развилки, повернуть на юг и двигаться дальше. Заход на станцию предполагался со стороны недостроенной третьей очереди, а значит и крюк они должны дать знатный. Но зато безопасный. Конечно, в голове Гримма, да и остальных тоже, не укладывалось, как мальчишка, прослуживший в армии без году неделя — а это было видно по тому, как он держался: старался быть смелым и храбрым, не поддаваться панике, что захлестывала его с головой, но все это слишком уж на грани, — так хорошо знает Зону. «А не ловушка ли это?» — спросил тогда снайпер, но Кортез, будь он трижды проклят, отрицательно мотнул головой, намекая на то, что его собственное чутье обмануть нельзя.       Ну да, конечно. Обмануть можно кого угодно, на самом деле, нужно просто чуть больше времени на изучение объекта. И если предположить, что парнишка изначально прислан для шпионажа и сбора данных, то и выходит, что обвести вокруг пальца ему бывалого вояку ничего не стоило… Снайпер одернул себя от посторонних мыслей, сосредотачиваясь на деле. Если постоянно думать о том, что где-то тут кроется подвох, так недолго и вляпаться куда-нибудь по неосторожности. А этого никому не нужно… Шорох за спиной заставил резко обернуться и присесть на корточки, припадая к оптике уже вскинутой увесистой винтовке. Сквозь увеличение прибора можно было разглядеть каждый отдельный куст, даже травиночку, не говоря уже о прятавшихся там существах. Никого, только ветер гуляет по пространству, шелестя листвой и приминая траву. Показалось. А показалось ли? Зона хитрая тварь. И мутанты тут тоже не без мозгов, хотя, казалось бы, всего лишь животные…       Очередной шорох, но уже слева. Разворот и тихий щелчок предохранителя, говоривший о том, что человек в любую секунду был готов стрелять. И снова никого, лишь дряхлый куст дрогнул от скакнувшей через него мелкой живности. Кто-то играет в прятки. И этот кто-то очень хочет получить заряд свинца в задницу, хотя, учитывая калибр — если это что-то вроде белки, то ее разорвет к чертям собачьим, разметывая куски бренного тельца на несколько метров… Вспышка боли пронзила голову, будто в мозг разом воткнули сотню кинжалов, с губ сорвался полу всхлип-полу стон, глаза заволокло алой пеленой, но снайпер продолжал смотреть в прицел, не в силах оторваться. По ту сторону увеличительного стекла, склонив небольшую белесо-черную голову, не него, не мигая, своими алыми глазами-бусинками смотрел зверек, по общему виду напоминая барсука. Мысли тараканами разбегались в стороны, собрать их в кучу было нереально, единственное, что он понимал сейчас — необходимо бежать. Плевать куда, плевать зачем — просто бежать. И он побежал, бросив свою снайперку на железнодорожных путях. Обогнав товарищей, он бросился вперед, едва ли разбирая дорогу. «БЕЖАТЬ» — набатом било в голове, виски пульсировали от боли, кровь шумела и даже тоненькой струйкой потекла через нос. Надо бежать…       Его сбили с ног только в районе болот, опрокидывая в смердящую тиной жижу. Он отбивался, хватал Везунчика, топившего его и пытавшегося привести в чувства, за руки, царапал кожу и рычал, точно дикий зверь. Но последнего такая реакция, казалось, только забавляла. Он смачно ругался на родном языке, со слюной выплевывая слова в лицо Гримма, отбивая все попытки снайпера вырваться. В конечном итоге, он, пустив в ход всю свою грацию, придавил одну руку ногой и выкрутил другую, и пару раз хлестко ударил свободной ладонью по щекам полоумного идиота, возвращая его в реальность. На мгновение взгляд его прояснился, паника скрылась за осознанием собственной глупости, и все, что он мог сказать это лишь хриплое «Oh my God».       — Все? — поинтересовался Везунчик, растянувшись в неудобной, но очень действенной позе. — Или еще поборемся? Ты смотри, я долго так стоять могу, «Твистер» был моей любимой игрой в детстве, — хохотнул он.       — Отпусти его, — приказал Кортез, присаживаясь на корточки, вглядываясь в лицо подчиненного. По нему скользнула странная тень, зрачки расширились, а губы скривились в жуткой усмешке.       — Our Father, — с мольбой начал Гримм, смотря на командора так, будто от его ответа будет зависеть сложит бедный снайпер голову на плахе или нет, — Who art in the heavens, hallowed be Thy name, — его голос креп, переходя из больного и слабого блеяния в отчетливый и громкий: — Thy kingdom come, Thy will be done, on earth as it is in heaven! — он вдруг сорвался на крик, оглушая словами товарищей: — GIVE US THIS DAY OUR DAILY BREAD, AND FORGIVE US OUR DEBTS…       — Чертовы анликашки, — выплюнул Везунчик, морщась от режущего слух визга, и одним четким ударом отправил в нокаут снайпера, прерывая этот великолепный монолог на грани безумия. Гримм дернулся и замолк, безвольно уронив руку в болотную грязь. — Командор, что делать с ним прикажешь? Я б притопил, — цокнул языком мужчина, несколько небрежно пиная ногу валяющегося в отключке наемника.       Кортез поднялся на ноги и отошел на шаг. Место было глухое, погруженное во мрак. Ни цветочков с их отблесками, ни вездесущих мутантов, даже лягушки — или что там вместо них? — не квакали, а значит что-то тут было не так. Что-то, что могло совершенно спокойно стать их погибелью. Надо убираться, причем срочно. Да вот только куда? Гримм в своем угаре рванул куда-то в сторону, напрочь сбиваясь с пути. Все ориентиры оказались похерены в неизвестном направлении, и как бы смешно это не звучало, но тот парнишка ой как бы пригодился сейчас. И зачем он только его отпустил? Знал ведь, что все пойдет по известному месту, просто не могло не пойти, ибо карма у них такая — если все идет гладко, жди беды… Ладно, не в первой выбираться из переделки, ситуации и по хуже были. А путь они так найдут, до этого же как-то находили. Вздохнув, Кортез коротко махнул рукой, подзывая к себе остальных.       — Док, Смоллет — берете на себя Гримма, Везунчик — на тебе левый фланг, на мне — правый, идем медленно, прощупываем путь. Если кому-то что-то не нравится — не молчать, — обвел всех присутствующих строгим взглядом, — вопросы? — никто ничего не сказал, лишь отрицательно мотнули головой. — Добра.       Великан был отнюдь не рад тому, что в нагрузку к уже имеющемуся увесистому вещмешку надо будет тащить и бессознательное тело снайпера. Первый раз за все это время он был согласен с Везунчиком на счет того, чтобы его, Гримма, оставить тут насовсем. Поднимая на руки почти стокилограммовую тушу, и это если не считать вест винтовки, подобранной кем-то из наемников, дабы не оставлять ценную вещь на съедение Зоне, промокшей одежды и прочего снайперского хлама, рассованного по отсекам жилета разгрузки, с ними так вообще под сто тридцать получается, он нервно выдохнул, сквозь зубы процедив:       — Focáil sasanach!       — Что? — не понял Док, стоящий по правую руку, удивленно глянув на верзилу.       — Ничего. Здоровья ему пожелал, — отмахнулся Смоллет, чуть прикрывая глаза. Черт дернул его, коренного ирландца, который всеми фибрами души аж на генном уровне ненавидел англичан, согласиться на эту авантюру с англикашкой же в составе отряда. Он сам себе удивлялся как не прибил его при первой же встрече за одно только слово в сторону собственной родины. Сейчас, конечно, самый лучший момент придушить поганца, тем более, что тот поставил под угрозу срыва всю операцию, но Кортез не поймет. Да и дело того не стоило, только руки зря замарает. На место в раю он, конечно, не претендует, но лишний грех на душу брать тоже не горит желанием.       Счетчик Гейгера в руке у Кортеза не замолкал ни на секунду. Трещал нещадно, куда бы не ступил его хозяин. Шаг вправо — трещотка почище самых заправских чечеточников, шаг прямо — на уровне пролистывания блокнота, шаг влево — уже меньше, но все еще раздражает. Он сузил коридор, двигаясь к Везунчику, в добрых полтора раза, что являлось почти критичным для идущих позади трех человек. Еще один шаг в сторону бодро шагающего по краю болота американца, и этим троим придется двигаться боком, что в принципе не очень удобно в подобных условиях. Под ногами вместо хлюпающей зловонной жижи зашуршал гравий. Проселочная дорога слишком круто выбивалась из общего антуража: чистая, даже местами ровная, она тянулась вперед, разрезая собой мрак. Почти идеальная тишина — ни зверья, ни шелестения ветра, даже счетчик радиации замолк как-то слишком резко. И небо. Небо в этом месте было куда светлее, чем обычно, примерно, как полдень самого ненастного дня в году, когда за окном барабанит проливной дождь, а сизые облака грозятся придавить землю своей тяжестью.       Подсознание кольнула игла подозрений, и командор дал отмашку к остановке, пристально всматриваясь в пространство перед собой. Ничего не обычного, только грунтовка, каких повидал за свою жизнь не одну сотню, да плавный откос обочины, с одной стороны утопающей в болоте, с другой уходящей в глухой лес. Подхватив один из камушков, метнул вперед. Тот пролетел пару десятков сантиметров и беспрепятственно рухнул на землю. Подумав о том, что камень слишком мал, он стянул с головы кепи и бумерангом запустил ее по дороге. Точно так же, как и камешек, она пролетела, описывая небольшую дугу и приземлилась на насыпную поверхность.       — Рискнем, командир? — голос Везунчика разрезал безмолвие, заставляя Кортеза скосить на него глаза. — Даже если там что-то и сидит, оно не может сидеть на всей дороге. Пара ярдов, не больше.       — Не стоит, — произнес Док, — у нас раненный, если можно так выразиться, — для пущей убедительности он слегка повел плечом, отчего висящий Гримм невольно дернулся.       — Ну если начнется заваруха, бросишь его и смоешься, — скривил губы в ответ Везунчик. — Это не война, брат, это Зона. Тут каждый сам за себя. Подставился — сдох, и никто твою жопу вытаскивать из дерьма не станет, — он выудил из нагрудного кармана пачку сигарет, ударил ее по донышку так, что из небольшой прорези в крышке выскочила одна и зажал ее меж зубов.       Кортез плавно, точно кот, развернулся, подошел к готовящемуся закурить американцу и аккуратно, без лишних слов и эмоций вытащил из его рта сигарету. В следующую секунду последовал четкий удар в скулу справа, отчего губа наемника треснула, брызнув кровью.       — Пока я здесь командир, мы все — одна семья, — он сверкнул глазами. — Надеюсь, я доходчиво объяснил, — он с той же неторопливой ловкостью вставил папиросу обратно в зубы Везунчика, и чиркнул колесиком собственной увесистой зажигалки, чтобы тот прикурил.       Не сказать, чтобы американец удивился такому повороту событий, вовсе нет. Кортез всегда ратовал за целостность отряда, придерживаясь принципа «вмести пришли, вместе и уйдем» даже если кто-то отдаст Богу душу по пути. Бросать своих было не в его стиле, только если при спасении раненного опасность угрожает всем остальным. Да и то, еще подумает и рискнет, сука такая, авось прокатит, а нет так поляжет вместе с товарищем. Правильный, сука, хоть и наемник…       Кортез потер подбородок, отворачиваясь от сослуживца. Время их не подгоняло. Работодатели не обозначили срок, лишь цель. Да и денег у каждого из них было достаточно, чтобы потом пройти полную чистку организма вплоть до пересадки какого-нибудь из органов, если это потребуется. За столько лет работы наемниками, они сколотили приличное состояние, не гнушаясь при этом браться даже за самую грязную работенку. Но все же, лучше провести в этой помойке минутой меньше, чем потом всю жизнь сидеть на поддерживающей терапии, чтобы не сдохнуть от лучевой болезни. Да и с другой стороны, они рискуют всем и ничем одновременно. Это может быть аномалия, что сожрет их с потрохами, а может и пропустит сквозь себя, не причинив вреда. Такие тут есть, безобидные, мирные, как говорят сталкеры. Он собирал информацию об этом месте, говорил со многими, кто тут бывал, но так до конца и не понял, как отличить опасную аномалию от безопасной, если и те, и другие могут обладать вполне себе приятным запахом или визуальными эффектами вроде примятой травы?.. Сейчас бы это понимание пригодилось…       — Рискнем, — неожиданно для себя и для все остальных членов отряда произнес командор. — Двигаемся быстро, дистанция минимальная, Везунчик — замыкающий.       Американец такому раскладу не удивился, но перечить командиру не стал — это дело гиблое, да и знает он его уже не первый год, не одну боевую вылазку с ним пережил, так что в действиях его был уверен, и, если командир сказал быть замыкающим, значит будет. Взяв автомат на изготовку, на всякий случай быстро перекрестился, мысленно поблагодарив Господа за жизнь и все везение, что тот даровал ему по жизни, и ступил на тропу следом за Смоллетом, Гриммом и Доком, растянувшимся по всей ширине дороги. Через два шага натренированное за годы боевых действий шестое чувство подсказало ускориться, а следом за этой подсказкой последовал дикий, закладывающий уши рев. Наемник обернулся на мгновение, округляя глаза от увиденного: чернота обочины позади бешенными темпами пожирала ленту дороги, потоки воздуха схлопывались, с неимоверной скоростью подбираясь к людям.       — Ходу, ходу, ходу! — прокричал Везунчик, резко толкая в спину великана, тут же подхватывая ноги все еще находящегося без сознания снайпера. Нет, все-таки надо было притопить его в том болоте, сука, проблем было бы гораздо меньше…       Они бежали так, пока за спинами не затих рокот ветра и глухие удары. Стоило только этому произойти, как счетчик Гейгера ожил, своей трескотней извещая о том, что впереди есть участок повышенной радиации. Легкие саднило, сухой язык царапал нёбо, и было принято решение сойти с тропы для десятиминутного привала. И никто из них во тьме вечных зоновских сумерек даже не заметил опаленный край травы, что вел к небольшой полянке среди редких деревьев, которую они приметили для отдыха. В центр поляны было решено не выходить, так как риск спалиться очень велик, остановились у трех стоящих близко друг к другу сосен. Воздух тут был довольно плотный, хоть ножом его режь, даже дышать было как-то сложновато, особенно после такого смертельного забега. Но через пару минут организм привык, почти не ощущая дискомфорта.       Гримм пришел в себя еще на этапе марш-броска, когда почувствовал, что летит куда-то, разрезая головой пространство. Окончательно опомнился только на подступах к месту привала, хотя и это было несколько далеко от правды. Он тяжело опустился посреди их импровизированного лагеря, притягивая ноги к груди, и начал раскачиваться взад-вперед, по-прежнему еле слышно бормоча молитву. Его глаза не мигая смотрели в одну точку, зрачки расширены так, что от радужки осталась тонкая зелено-коричневая полоска, а зубы плотно сжаты, хоть губы и шевелятся. Сбрендевший, он больше всех понимал, что им не выбраться отсюда живыми, но не осмеливался произнести это. Хотя, может так быстрее было бы попасть на Тот свет?..       В попытках разведать местность, Везунчик отошел на пару-тройку шагов от лагеря, углубляясь в лес. Где-то сбоку плескалась вода — либо речка, либо все тот же затон, который они никак не могут обойти, да он блять бесконечный какой-то! — и слышалась возня мелких мутантов, запах сырой земли смешивался с запахом тины и хвои, превращаясь в странный аромат гниющих елей. Наемник поморщился, гася в себе приступ тошноты. М-да, даже вид оторванных конечностей или превращенного в фарш взрывом гранаты человека не вызывало в нем таких ярких чувств, как здешняя вонь. И на кой хер согласился на все это? Чуял же, что дельце-то говнецом попахивает, но нет, Кортез, сука, сманил-таки кругленькой суммой и простой постановкой цели. А ведь мог бы сейчас быть в родной Луизиане и трахать красивых девочек в собственном доме с бассейном и гаражом с любимым мощным внедорожником. Но он здесь, месит дерьмо ботинками и думает о том, как бы блять не сдохнуть…       Следующий размашистый шаг отдался болью в мыске. Он зашипел и хотел было обойти корягу или камень, обо что он там ударился не так важно, но наткнулся на невидимую глазу стену, не пускающей дальше в этот чертов лес. Выругавшись, он уперся ладонью в своеобразную границу, пытаясь понять насколько она непроходимая. Полностью. Холодная, натянутая тугой тетивой она почти не поддавалась механическому воздействию. Отняв руку, ощутил, как по пальцам перекатываются песчинки. Странное явление, конечно, но и странней видали. Вонзив в незримую стенку ногти, Везунчик пошел вдоль, беззвучно царапая ее, стараясь определить размеры аномалии, судя по всему безопасной, раз до сих пор не убила. Через пятнадцать шагов он очутился в десяти метрах от места привала, окидывая местность взглядом. Остальные члены команды, исключая снайпера, занимались тем же самым, чем и он сам — ощупывали прозрачное препятствие в поисках выхода. И если повнимательнее рассмотреть их лица, то можно понять, что выхода из этой сродни стеклянному стакану ловушки не было.       — Сука, — выплюнул Везунчик, когда прозрачное полотно пошло редкими всполохами. — На ровном месте, твою мать!.. — он с немым вопросом в глазах обернулся на Кортеза, но тот лишь угрюмо смотрел как стенка приобретает цвета раздуваемого мехами огня в кузне.       Воздуха на полянке резко стало слишком много, от его избытка закружилась голова и перед глазами поплыли темные мушки, в ушах зазвенело от шума насыщенной кислородом крови. Еще немного и они точно взлетят как воздушные шарики, и лопнут к чертям собачьим под куполом этой блядской ловушки… Хлопок, умудрившийся пробиться сквозь неимоверный гул. Такой, будто сгорел какой-нибудь старенький трансформатор. И запах… вместо тошнотворной вони гнили — озона с привкусом сладкого металла… Что за?..       Потерев глаза рукой, Везунчик сперва не понял открыл он их или нет, ибо темень стояла кромешная, и воздух какой-то уж слишком спертый. Нашарив рукой в разгрузе «волшебную» палочку, пару раз ее переломил и хорошенько встряхнул, разбавляя черноту довольно ярким зеленоватым светом. Первое, что бросилось в глаза — стол. Большой жестяной, с идеально гладкой поверхностью без швов и стыков, на четырех ровных цельнометаллических ножках. Как в морге, ей Богу, — подумалось ему, и он сделал первый осторожный шаг. Из мрака выплыла тумба, расположенная точно за столом — из массива дерева, с черными продолговатыми ручками на ящиках, выкрашенных в белый цвет. Наемник крутанулся вокруг своей оси, подмечая еще четыре источника зеленоватого свечения. Пространство наполнилось относительным светом и теперь можно было получше рассмотреть то, где все они оказались.       Помещение довольно небольшое, густо заставленное рабочими столами с выемками под специфическое оборудованное, сейчас демонтированное и увезенное в неизвестном направлении, и высокими стеклянными шкафами, в коих еще сохранились разного вида предметы с подписями на русском языке. У дальней стены была чертежная доска с вырванным с корнем листом бумаги, оставляя после себя лишь жалкий клочок, болтающийся на соплях с правого края. Рядом с ней примостилась огромная электронно-вычислительная машина с множеством кнопок и настроечной рамкой, возле которой перевернутым валялся стул. Пол устлан разорванными бумагами, битым стеклом и металлической стружкой спиливаемых для быстроты демонтажа гаек.       — Это то, о чем я думаю? — хрипло произнес Везунчик, обращаясь скорее к Кортезу, чем ко всем остальным.       — Судя по всему да, — осклабился командир, вспоминая хруст новеньких купюр, которые выдаст банкомат по возвращении на Большую землю. — Обыщем тут все, ребята.       Им потребовалось около получаса, чтобы хорошенько перетрясти все шкафы и тумбы. Им было плевать, какую разруху они тут учинят — все равно сюда никто не сунется, ведь кроме них безумцев залезть под разрушенный реактор нет. Наверное, стоит поблагодарить судьбу за то, что подарила возможность добраться до заветной цели. И Зону, конечно же, за то, что не стала чинить препятствия. Она сделала много. Но видимо в конце концов сдалась под напором людей. Что ж, игра стоила свеч…       — Нашел, — пробасил Смоллет, протягивая лидеру группы увесистую картонную папку, завязанную на бантик с боку, оставляя на ней яркий кровавый отпечаток большого пальца. — Черт, цепанулся где-то. Эй, Док, дай пластырь, — обратился он ко врачу, но тот вместо ответа лишь сдавленно что-то буркнул.       Великан обернулся. Док был в полуметре от него, округленными глазами смотря на собственные дрожащие руки. С пальцев срывались крупные рубиновые капли, с тихим плеском падая на бетонный пол. Его губы бледные, растрескавшиеся, будто неделю был на сильном ветру, кожа на лице приобрела странный в зеленом отблеске бронзовый цвет, покрылась пятнами, кое-где даже вздутиями. Он попытался вытереть тыльной стороной ладони проступившую испарину на лбу, но вдруг заорал от пронзившей боли: кожа на руках и лбу отошла, склизкой дрянью с мерзким хлюпаньем шмякнулась на пол. Фонтан багряной рвоты хлынул изо рта, едва не обдав всех присутствующих, заполняя и без того затхлую комнатушку кислой вонью блевотины. Врач рухнул на колени, упираясь изувеченными руками в холодный пол. Дышал он хрипло, постанывая от испытываемых им мучений, иногда сплевывая вязкую жидкость прямо перед собой. Он чувствовал, как за считанные секунды распухли десна, ощущал, как от одного движения отекшего языка шатаются зубы, испытывал рези от того, что что-то внутри него лопалось, изливаясь не то кровью, не то еще бог знает чем. Конец был близок, Док это понимал. Понимал и пытался что-то сказать, но гортань расперло так, что дышать становилось с каждой минутой все труднее. Последнее, что он видел перед тем, как глаза подернулись алой дымкой, через мгновение превращаясь в дрожащий студень, что вот-вот перельется через край орбиты — как до этого находящийся в трансе Гримм выхватил из-за пояса Везунчика пистолет и одним точным выстрелом вышиб себе мозги, раскрашивая унылую белоснежную тумбу яркими алыми брызгами.       Через минуту Смоллета постигла та же участь, что и доктора. Только верзила орал гораздо громче, сотрясая стены, пытаясь остановить все это, глотая все имеющийся у Дока в чемоданчике лекарства, выливая на пораженные участки все тюбики и выдавливая все мази. Они не действовали, да и не подействовали бы уже. В конечном итоге великан, лежа на спине, просто захлебнулся собственной кровью от многочисленных разрывов внутренних органов, усугубленных передозировкой всеми известными и неизвестными препаратами.       Везунчик же, стоило Доку отойти в мир иной, быстро смекнул что к чему и начал искать выход, все-таки подохнуть в этой коморке не улыбалось от слова совсем. Дверь обнаружилась почти сразу: добротная, металлическая, наверняка прошитая не одним листом свинца. Он коснулся ручки, на секунду отдернув руку — она была довольно теплой, — но после все же надавил на нее, толкнув дверь плечом. Но та не поддалась. Он попробовал еще раз, и еще, до тех пор, пока пальцы не начали болеть от напряжения, а на правом плече не образовался добротный синяк. Посветив на петли, он только сейчас заметил то, что под бушевавшими здесь почти тридцать лет назад большими температурами они оплавились, представляя собой теперь лишь искореженные железки с неровными потеками. А вверху, в левом углу чернели застывшие топливные массы разрушенной активной зоны. Тут-то наемник понял, что везение в его жизни закончилось именно в этот момент. Красиво, блять, ничего не скажешь, — хмыкнул он про себя. Так долго морозиться, натравливать на них зверье и аномалии, чтобы потом завести в ловушку без единой возможности выбраться. Красиво…       Они так хотели попасть сюда. Что ж, Зона услышала их. И сделала все, что могла для того, чтобы их желание исполнилось. Единственное, чего они не учли, так это то, что Зона не раскрывает своих секретов. Никому и никогда. Все, что однажды попало в ее распоряжение, раз и навсегда остается принадлежать только ей. Она защищает себя, защищает свой мир. Так было, так есть и так будет. Исключений нет.