Язык нумерологии как иностранный

1101000010011111110100001011111011010001100000011101000010111011110100001011010100100000110100001011111111010000101101011101000110000000110100001011001011010000101111101101000010111001001000001101000110000011110100001011101011010001100000001101000010110000110100001011010011010000101101011101000010111101110100001011110111010000101111101101000010111001001000001101000010110010110100011000000111010001100000101101000110000000110100001011010111010001100001111101000010111000 (После первой украденной встречи) Северус Снейп не был человеком, легко забывающим события или целые дни, но необъяснимое ощущение, что чего-то не хватает, не давало ему сегодня покоя. Гермиона заметила, что его что-то смутило, и тоже забеспокоилась. Она тайком поглядывала на него, собирая ярко-синие осколки в совок. Их было не счесть, хотя она попыталась. Насчитала, кажется, семьдесят восемь, но их могло быть и больше: чернильница разбилась о стену, осветив комнату каскадом ярких осколков. Гермиона, конечно, приложила все усилия, но трудно было сказать, не упал ли осколок за полку, или в щели между каменными плитами, или за его кровать – так далеко, что она не смогла нащупать. Без палочки убираться было намного труднее, но ничего. Семьдесят восемь – хорошее число для начала. Можно будет вести расчеты по логарифмической спирали. Спирали в расчетах так полезны. Он мерил шагами ковер, и Гермионе становилось все тревожнее, но она старалась этого не показывать. Она высыпала осколки в корзину для мусора и подошла к лабораторному столу Снейпа. Собрала цветки алтея, разбросанные по доске. Девять соцветий, сорок пять лепестков. Сорок три были все еще в соцветиях, но два оторванных замарали поверхность старинной, зачарованной древесины доски. Гермиона смотрела с облегчением на эти два смятых, отделенных от своих собратьев лепестка. В них чувствовалось что-то глубоко правильное. Они практически гудели правильностью. Она запомнила количество лепестков. Погладила стебельки, перебирая их, будто ища что-то, но не находя. Щеки похолодели от страха; ледяные, сморщенные пальцы паники сжали грудь. Где же?.. Она постаралась дышать размеренно. Попытки успокоиться требовали сил, и Гермиона не сразу заметила, что он перестал шагать. Сколько секунд назад? Четыре и семь десятых? Снейп остановился рядом со своей кроватью. Хотя он был облачен в обычную черную мантию и было видно только его спину, Гермиона с легкостью поняла по его позе, что что-то поглотило все его внимание. Он держал руки за спиной, небрежно скомкав… Когда она увидела, что это было, то чуть не отпрянула, будто от пощечины. Краешек серебристой ленточки выглядывал из-под его пальцев. Снейп, должно быть, почувствовал ее взгляд на себе, потому что повернулся так резко, что Гермионе пришлось отпрянуть, чтобы избежать столкновения. Металлический отблеск ленточки исчез за его спиной. За плечом Снейпа теперь было видно, что занимало его внимание раньше. Два полупустых кубка краснели изысканным Бордо – выдержанным двадцать три года, пять месяцев, девятнадцать дней, шесть часов, три минуты и пятьдесят одну секунду. Два полупустых кубка. На секунду Гермиона задумалась, получилось бы из двух половинок одно целое. Она так долго размышляла об этой неизвестной, что сначала не услышала приказа. Гермиона вздрогнула, когда длинные, уверенные пальцы крепко сжали ее подбородок. Почувствовала, как двенадцать и три четверти дюйма ленточки прошелестели по щеке – на удивление холодные, тогда как пальцы излучали тепло. Взгляд Снейпа парализовал ее; его глаза были полны темноты, изгоняющей весь свет из комнаты. Гермиона замерла в ожидании грубого слова или раздраженного скрежета зубов, но напрасно. Он просто отпустил ее подбородок и протянул вперед ленточку, которая упала в ее ждущие руки. – Избавься от этого, Грейнджер. Он назвал ее по имени. Не все было потеряно. – Слушаюсь, господин. Гермиона сжала кулак вокруг ленточки, пряча ее с облегчением. – Возвращайся в свой барак. Явись на перераспределение магической энергии до полудня. Я отобедаю в кабинете директора в тринадцать ноль-ноль. Равен ли «полудень» двенадцати? Или описания не считаются? «Тринадцать» было понятно. «Тринадцать» можно вычесть или прибавить, «тринадцать» она запомнит. Она запоминала все. Она помнила его. Узкая серебристая ленточка исчезла в кармане заношенной мантии Гермионы. От перестановки переменных безграничный космос чисел взорвался в ее голове, разлетелся вдоль синапсов и разжег кровь. 1101000010011111110100001011111011010000101101111101000010110100110100001011110111010000101101011101000010110101001000001101000110000011110100011000001011010001100000001101000010111110001000001101000110000010110100001011111011010000101100111101000010111110001000001101000010110110110100001011010100100000110100001011010011010000101111011101000110001111 (Позднее утро того же дня) Глаза Гермионы наполнились слезами, когда заклинание надзирателя обожгло кожу. Плакать во время извлечения магии было безопасно: по мнению Пожирателей Смерти, у нее было на то достаточно причин. Может, ее слезы во время перераспределения и заработали ей больше тычков в ребра, но они хотя бы не вызывали подозрений. Она плакала не потому, что магия покидала ее тело отвратительными нитями, которые наматывались на волшебную палочку надзирателя. Плакала не по друзьям, потерянным в войне, или в лагерях, или во время «перераспределения магической энергии», что казалось таким безобидным термином для такого бесчеловечного заклинания. Она не горевала по тому сладкому посасыванию под ложечкой, которое раньше сопровождало полет магии по мановению ее волшебной палочки. Ей больше не нужна была магия внутри себя. Теперь она понимала магию, присущую самим числам. Для единения с этой магией нужны были всего лишь ее разум, проницательность и изобилие данных, кружащихся вокруг нее каждую секунду каждой минуты каждого часа каждого дня. Даже по нему она не плакала. Слезы лились из ее глаз, потому что было так невыносимо трудно удержать все числа в голове. 110100001001011111010000101100000010000011010000101101001101000010110010110100001011000000100000110100001011001111010000101111101101000010110100110100001011000000100000110100001011010011010000101111100010000011010001100011011101000110000010110100001011111011010000101100111101000010111110 (За два года до этого) Все началось в четверг. Гермиона знает точную дату, но прячет ее среди множества других в запылившихся пластах своей памяти. Своей временной шкалой она не делится ни с кем: эти знания слишком драгоценны и слишком опасны. Снейп ввалился на кухню площади Гриммо, уставший до полусмерти, скрывающий раны, которые бы его не прикончили, но причиняли определенные неудобства. Она была единственной из Ордена во всем доме и в полной тишине записывала нумерологические уравнения в тетрадь. Постороннему наблюдателю могло показаться, что она школьница, корпящая над домашним заданием. Однако Гермиона была уверена, что ее работа принесет когда-нибудь много пользы, хотя монография была тоненькой и, казалось, не имела к войне никакого отношения. Она работала так увлеченно, что сначала совсем не заметила, какими тяжелыми были его ранения. Снейп, конечно, никогда не афишировал свои слабости, но сдавленный хрип, с которым он упал в кресло у очага, его выдал. Честно говоря, она его почти не расслышала, но даже наималейший звук от такого скрытного человека привлекал особое внимание. Гермиона закрыла свою тонкую тетрадку, засунула ее под мышку и неуверенно подошла к Снейпу. Не то чтобы она его боялась. Она уже давно не была его ученицей, и его плохие настроения редко ее затрагивали. Она не сомневалась в его храбрости или приверженности Ордену. Просто Снейп был по натуре таким замкнутым, что любая попытка подойти к нему казалась оскорблением его скрытности. Обычно Гермиона старалась соблюдать его нормы и правила: чувство собственного достоинства, казалось, увенчивало его систему ценностей. Но она не могла наблюдать за страданиями издалека, поэтому вызвала стакан воды и подала ему. Сначала Снейп сделал вид, что не заметил ее, и Гермиона почти потеряла самообладание. Просто стояла со стаканом в вытянутой руке и считала секунды. Одна, две, три, четыре. На пятой тонкий, холодный палец дотронулся до её руки, и она отпустила стакан. Как выяснилось, слишком поспешно. Он выскользнул из пальцев Снейпа и разбился об пол. Она еще неуклюже попыталась его поймать, но не успела. Ее тетрадка упала в лужу, на мокрые осколки. Гермиона тихонько чертыхнулась и бросилась спасать свою работу. Намок целый разворот, и числа, которые она так аккуратно весь вечер записывала, начали расплываться. Она положила тетрадь на просушку поближе к огню. Когда она наконец повернулась к Снейпу, он молча смотрел на нее. На его верхней губе виднелось пятнышко запекшейся крови. – Может быть, вам лучше обратиться в Св. Мунго? – Может быть. По его тону было понятно, что он не торопится покинуть площадь Гриммо, чтобы обратиться за помощью. Однако обычной едкости в его ответе не наблюдалось: казалось, Снейпу было все равно. Не то чтобы он выглядел уязвимым; просто на поддержание ауры неприкосновенности у него не хватало сил. Он казался… изнуренным. Ученица в ней рвалась собрать свои записи и убежать. Но Гермиона давно закончила школу. Она встретила его взгляд и протянула руку. Одна, две, три, четыре, пять, шесть. На седьмой секунде он протянул руку в ответ. Гермиона положила ее на свои плечи и обняла Снейпа за поясницу свободной рукой, чтобы он мог опереться на нее и пересечь кухню. Она боялась, что быть так близко к нему окажется неловко, но нет. Снейп не семенил и не жаловался, однако чувствовалось, что ему больно наступать на левую лодыжку. Несмотря на это, они вскоре поднялись по лестнице к его комнате, и она помогла ему устроиться в кровати. Гермиона не надеялась на благодарность, поэтому направилась к выходу сразу, как только убедилась, что Снейп за ночь не сыграет в ящик. Она была у самой двери его комнаты, когда он остановил ее своим тихим голосом: – Она непоправимо испорчена? При виде вопрошающей брови он пояснил: – Ваша тетрадь? – Надеюсь, только одна страница, максимум две. Снейп слегка склонил голову. – Прошу прощения. Даже годы спустя все ее расчеты сходились именно на этой фразе – не на той секунде, когда их губы встретились в первый раз, и даже не на том неожиданно безрассудном вечере, когда они впервые занялись любовью. Два слова простого извинения подтверждали, несмотря на краткость, что пара размытых страниц ее работы чего-то стоила. Все ее школьные ошибки: перечеркнутые красным эссе, не совсем удачные зелья, редкие моменты заблуждения – были прощены в то мгновение. И в этом прощении промелькнула искорка любви. – Ничего страшного, профессор. Гермиона закрыла за собой дверь и тихонько спустилась по лестнице. Вернулась на кухню, подняла тетрадку. Можно было восстановить покоробленные страницы заклинаниями, но она решила не пробовать. Их можно было вырвать и повторить расчеты на новых, незапятнанных, но и от этого Гермиона отказалась. Напротив, она оставила поврежденные страницы в тетради, на своеобразном почетном месте. Беспросветными ночами тех мрачных лет, которые вскоре последовали, когда Гермиона спала в куче с немытыми, избитыми маглорожденными, она вспоминала эти три покоробленные страницы. Когда ее голова раскалывалась от невообразимо комплексных уравнений, давящих на череп изнутри, она вспоминала шероховатую поверхность бумаги. Когда он смотрел сквозь нее, будто она никогда не была для него кем-то большим, чем смутно надоедливая ученица, она вспоминала размытые чернила. Гермиона знала, что ее работа чего-то стоила, и утешала себя тем, что он тоже когда-то так думал, хотя теперь забыл.