День сбывшихся желаний

Гарри Поттер никого не любит уже четыре года, четыре месяца и двадцать пять дней. Можно было посчитать точнее — с часами и минутами, но не хотелось. Да и пристало ли начальнику боевого подразделения аврората, герою не так давно минувшей войны, Гарри Джеймсу Поттеру, утруждать себя такой сентиментальной ерундой? Крутые мужики никого не любят. Они идут по жизни, выбивая ногой двери, сминая преграды, ломая любое сопротивление. Они не просыпаются ночами от звенящей пустоты внутри и не гонят от себя совершенно нехарактерную для настоящих мачо мысль: «Два года, три месяца и четыре дня». «Три года ровно». «Четыре года и два с половиной дня». Потому что любовь — это слабость. Она заставляет руки дрожать, а колени — позорно подгибаться, она учит считаться с чужим мнением и преданно, до рези в глазах, вглядываться в чужую душу в надежде… понять когда-нибудь, наверное. А потому Гарри Поттер никого не любит. Героев не бросают в похмельном бреду, на смятой постели. От них не уходят, ничего не объяснив, из их жизни не исчезают бесследно, отрезав половину сердца острым скальпелем. Так просто не бывает. Герои идут по жизни, легко покоряя сердца, совершая подвиги и забывая наутро имя прелестницы, с которой провели ночь. И Гарри Поттер — как раз из таких героев. Самых-самых настоящих. Вот уже четыре года, четыре месяца и двадцать пять дней. *** — Да ебись оно все шахматным конем! — устало произнес командир одного небезызвестного (хоть и секретного) подразделения аврората Гарри Джеймс Поттер. — К дементору! Рон, сидевший за соседним столом, только фыркнул. — Не могу не согласиться, дружище. Но Кинг нам глаз на жопу натянет, если мы не сдадим годовой отчет. — Поебать, — мрачно бросил Гарри, поднимаясь. — Все хорошие мальчики давно у ёлочки глинтвейн пьют. — С каких это пор ты причисляешь себя к хорошим мальчикам, Гарри? — хохотнул Рон, захлопывая, впрочем, толстую кожаную папку. Он с хрустом потянулся и встал, разминая длинные ноги. — Пойдем, хороший мальчик Гарри, — насмешливо пробасил он, — у доброй тети Гермионы наверняка найдется для тебя кружка-другая глинтвейна. Гарри ухмыльнулся. Предложение было, как и всегда, заманчивым, но существовала одна маленькая проблема, о которой Рон, похоже, благополучно забыл. — Двадцать четвертое декабря, друг мой, — трагически возвестил он, с притворным сочувствием хлопая его по плечу. — Время вкусить плодов с древа искусства. — О мерлиновы кальсоны! — Рон рухнул обратно на стул и накрыл голову руками. — Я совсем забыл. День пытки балетом. — Традада-да-да дадам, тыр-лы-лы, тыр-лы-лы, — насмешливо пропел Гарри, — традада-да-да дадам! — О, заткнись, — кисло отозвался Рон. — Терпеть не могу Щелкунчика и этого, как его… — Чайковского, — подсказал ему господин начальник, продолжая ухмыляться. — Его, родимого. Чертов русский. — Талант, — без тени сомнения сказал Гарри, натягивая на плечи куртку из драконьей кожи, подбитой мехом, и проверяя надежность крепления чехла для палочки. — А ты, Рональд Уизли, — сказал он строго, пародируя Гермиону, — просто неотесанный чурбан. — Ну и шел бы сам, раз образованный такой, — набычился тот. — Каждый мерлинов год одно и то же! Щелкунчик, потом ужин в Норе. Хорошо тебе, — завистливо добавил он, наблюдая, как Гарри перешнуровывает высокие ботинки. — Небось, пойдешь сейчас в бар, снимешь какую-нибудь цыпочку и будет тебе и глинтвейн, и секс, и никаких чертовых гениальных русских и мужиков в лосинах. — Что имеем — не храним, — невесело напомнил ему Гарри знаменитое выражение кого-то очень мудрого. — Ты что, все еще… — Рон свел рыжие брови к переносице и сжал кулаки. — Гарри, четыре года прошло! — Заткнись, — предупредил тот. — Иди в свой театр. Счастливого Рождества. Господин начальник одного из лучших (хоть и секретных) боевых подразделений аврората вышел, хлопнув дверью, а его единственный лучший друг остался сидеть за заваленным бумагами столом и в который раз ругать себя за длинный язык. Были на свете вещи, о которых не следовало говорить даже с лучшими друзьями. Особенно если они — непрошибаемые герои, а за окнами Рождество. Время, когда даже самым циничным мачо хочется, чтобы их ждал кто-то важный. *** Выбравшись из гулких коридоров опустевшего на праздники министерства, Гарри закурил. Дурацкой привычке было столько же, сколько и пустоте внутри — четыре года, четыре месяца и двадцать пять дней, в течение которых Гарри Поттер никого не любил, иначе пришлось бы признать, что именно столько прошло с того момента, как он понял, что никто не любит его. А может, никогда и не любил. Снег, белый, пушистый, первый в этом году, кружился в тусклом свете единственного фонаря, освещающего непрезентабельный переулок, в который каждый вечер попадали сотни работников скрытого от посторонних глаз министерства. Белое покрывало будто призвано было скрыть от глаз всю ту серую грязь, что накопилась за год, заставить забыть о проблемах и ворохе нерешенных дел и хотя бы ненадолго поверить в чудо. В церквушке неподалеку зазвонили колокола, послышались торжественные голоса верующих, распевающих гимны, гудки редких машин, развозящих последних опоздавших по их уютным квартиркам, к елкам и детям, к собакам с красными бантами на шеях, к заботливым женам в белых накрахмаленных передниках, индейке и мандаринам. Дым дотлевшей до фильтра сигареты горчил на языке, а большая холодная капля, сорвавшаяся с высокой крыши готического особняка, упала за шиворот и привела Гарри в чувство. — Расклеился, как дурак, из-за очередной глупости Рона. Будто мало он их каждый день выдает, — он отбросил бесполезный уже окурок и поднял лицо к бледным в городе звездам. — Да и ни при чем Рон, если разобраться. А может, он и прав. Гарри встряхнулся, как большой пес, отгоняя меланхолию, и, насвистывая вальс цветов, который так любила перед Рождеством слушать его тетушка, вышел из переулка, планируя, вопреки обыкновению, встретить Рождество дома, с занудой Кричером, в старом особняке, полном привидений и одиночества. — Это семейный праздник, Поттер, и уж если ты такой остолоп, что семьи у тебя нет, то имей хотя бы совесть не навязывать себя тем, у кого она есть, — сказал он сам себе. В клуб, к таким же пустым, выгоревшим изнутри людям, глядящим голодными глазами и прячущими за натужным весельем свое внутреннее уродство — одиночество, не хотелось. — Аппарирую-ка я в Теско Экспресс, куплю продуктов, вина, сигарет, буду целую ночь пьянствовать и предаваться черной меланхолии. Утром выпью антипохмельного и пойду в бассейн, а оттуда — в тренажерку. Ну их к черту, эти клубы. Один раз они мне уже испортили праздник. Вернее, я сам его себе испортил. Волшебная палочка, превратившаяся за последние годы из дара небес в привычный рабочий инструмент, послушно скользнула в ладонь, и Гарри аппарировал с едва слышным хлопком. *** В Теско было немноголюдно. Кто, кроме уж совсем беспечных вечно занятых холостяков, решивших назло собственному либидо провести этот вечер дома, а не в клубе, мог быть здесь в восемь вечера двадцать четвертого декабря? Кое-где бродили, как привидения, подвыпившие подростки, сбежавшие, видимо, из дома; респектабельные мужчины, которым некуда было спешить; заполошные хозяйки из нескольких соседних домов, забывшие какую-то мелочь вроде свечей или салфеток, и он, Гарри. Гарри любил маггловские супермаркеты. С тех самых пор, как смог себе позволить больше, чем раздавленный кекс, неловко сунутый в руку смущенной собственной щедростью теткой. Теперь у него было все… «Кроме ума», — подсказал внутренний голос сочным басом Кингсли. Гарри, хмыкнув, принялся кидать в тележку все подряд: икру, копченую красную рыбу, шампанское, самую большую индейку, пошлые красные свечи с подставочками в форме рождественских веночков, взбитые сливки в баллончике, мясную нарезку, красное вино, и, конечно, специи. В специях он начал разбираться не так давно. Все те же четыре года, четыре месяца и уже почти двадцать шесть дней. А потому гвоздику он выбирал особенно тщательно. Растирая между пальцами сухие темно-бордовые нераскрывшиеся бутоны, он вдыхал острый аромат и вспоминал то, чего помнить не хотел. Капельки пряного вина на бледной коже, которые хотелось собирать губами, как нектар, благоговейно касаясь. Острые ножи в умелых руках, под которыми толстошкурые лимоны плакали, истекая соком, стандартный котел №3, полный густой багровой квинтэссенции жизни, попадающие на зуб орешки и мелкие кусочки цукатов. Губы, требовательные и горячие — везде, и удовольствие, ослепительно-яркое, выворачивающее наизнанку, не оставляющее в душе ни единого темного уголка. Ничего для себя. — Вы позволите? — густой, богатый обертонами голос, будто из прошлого, из того самого, не такого далекого прошлого, что было у него всего четыре года, четыре месяца и почти двадцать шесть дней назад, вырвал Гарри из воспоминаний. Он поднял глаза, потряс головой, отгоняя морок, и едва удержался от того, чтобы не помянуть Мерлина, Мордреда и всех их родственников до тринадцатого колена. Перед ним, протягивая руку к банке с гвоздикой, стоял не кто иной, как Северус Снейп. Гарри, чувствуя себя полным дураком, таращился на его длинное кашемировое пальто, идеально сидящее, роскошное, пахнущее дорогим парфюмом, отличный темный пиджак, черную рубашку, галстук с золотой булавкой, запонки, брюки с наглаженными стрелками и щегольские туфли, начищенные до блеска. В таких не ходят по снегу и маггловским супермаркетам. В таких аппарируют из фамильных особняков или делают несколько шагов к роскошному авто. Ухоженный, довольный собой, иронично вздернувший бровь в ответ на такой неприкрытый интерес Северус Снейп, в темных глазах которого — Гарри не мог ошибиться — не было ни тени узнавания. — Простите, что? — хрипло переспросил Гарри, по-прежнему сжимая злополучную банку с гвоздикой. — Я спрашиваю — вы позволите? — ухмыльнувшись самым уголком безмерно притягательных надменных губ, повторил этот незнакомец, зачем-то натянувший личину Снейпа. — Этот сорт гвоздики необыкновенно хорошо подходит для глинтвейна, — добавил он, отбирая банку. — Не больше трех щепоток на галлон. — Северус, — прочистив горло, выдавил из себя Гарри. — Мы знакомы? — странный Снейп окинул его оценивающим взглядом. В темных глазах зажегся хищный, азартный интерес, который иногда появлялся в них и раньше, правда, очень редко. Чаще там застывали тоска и вселенская усталость. — Вряд ли. Вас я не смог бы забыть, даже если бы постарался. «Забыть», — стукнуло в висках у Гарри, и он взял себя в руки. — На память пожаловаться не могу, — слова скатывались с его языка, как обкатанные морем камешки — легко и гладко, — и тоже вряд ли бы забыл столь колоритную личность. Видимо, обознался. Снейп ухмыльнулся в своей обычной манере и, сунув в карман роскошного пальто пару тонких кожаных перчаток, протянул руку. — Массимильяно Строгголло, — представился он и добил: — Архитектор. Если бы челюсть могла отпасть по-настоящему, а не фигурально выражаясь, то Гарри давно бы потерял свою где-то между острыми носками дорогих кожаных туфель, потому что этого он никак не ожидал. В голове крутились десятки вариантов того, как так могло случиться от банального: «Он издевается» до совсем уж глупого: «Это не Северус». — Гарри Поттер, — в свою очередь представился Гарри, отвечая на крепкое пожатие знакомой до последней венки руки. — Полицейский. Северус окинул взглядом его куртку, плотно облегающую широкие плечи, штаны военного кроя, подчеркивающие подтянутость задницы и мускулистость длинных ног, тяжелые ботинки, чуть задержался на сбитых костяшках правой руки, отметил отсутствие обручального кольца и насмешливо взглянул в глаза. — Вряд ли обычный полицейский, не так ли, мистер Поттер? Впрочем, это не мое дело, — оборвал он возможные возражения со стороны нового знакомого. — Лондонские… полицейские пьют глинтвейн? Или предпочитают пиво? — Пьют, — отрывисто бросил Гарри, прожигая взглядом чувственные губы, не сжатые в тонкую бледную нитку, а напоминающие сейчас своими очертаниями лук. — Я как раз собирался… — О, нет-нет, — белозубо улыбнулся Северус, откидывая от лица тонкую прядь блестящих черных волос, — в Англии совершенно не умеют готовить глинтвейн, как это ни странно. — А в Италии? Вы же итальянец? — Итальянец? Да, пожалуй. Вам несказанно повезло, мистер Поттер, — Северус заметил интерес Гарри, и азарт в его глазах вспыхнул с новой силой. — Я знаю место, где подают лучший глинтвейн в Лондоне. — Дайте угадаю, — в тон ему ответил тот. — У вас дома? — Вы удивительно проницательны, мистер Поттер, — Северус-Массимильяно отсыпал из банки несколько мерок гвоздики в тонкий бумажный пакет и бросил его на весы. — Так что? Глинтвейн? — Я захвачу бекон. На завтрак, — расставил все точки над "i" Гарри, понимая, что просто не сможет уйти вот так, отговорившись тем, что его ждут дома. Тем более что это было бы самой горькой ложью. Никто не ждал его уже четыре года… — Терпеть не могу овсянку, — добавил он, вспоминая вкусовые пристрастия своего бывшего любовника. — Я предпочитаю кофе с сухим печеньем, но вы правы, — Северус вдруг оказался совсем близко и чувственно добавил: — Столь роскошное тело, как ваше, нуждается в чем-то более… существенном. От этого хриплого шепота и теплого дыхания внутри у Гарри все налилось давно позабытым жаром. Он стоял, как чертов истукан, вдыхая горьковатый запах незнакомого парфюма, чувствуя, как по телу бегут искры горячего, душного, животного возбуждения. — Предлагаю захватить еще картофеля и овощей, — как ни в чем не бывало предложил Северус, отступая на шаг. — Вот эта приправа будет кстати, — он небрежным жестом отправил в свою наполовину пустую корзинку какой-то пакетик и все с той же непривычной для Гарри насмешливостью спросил: — Ко мне? — К вам, — бросил Гарри и решительно направился к мясному отделу. — Встретимся у выхода. Пока он автоматически выбирал бекон, добавив в корзину столь редкие, но любимые Снейпом трюфели, остатки его не стекшего в штаны мозга пытались выяснить, какого все-таки черта он, Гарри Джеймс Поттер, делает. Выходило не так чтобы очень уж хорошо. «Он бросил тебя. Просто исчез, хлопнув дверью, ничего не объясняя, оставив все вещи. Просто оборвал концы, испарился. Ни одна сова, ни одно зелье или заклинание не смогли его найти. Ты обошел все маггловские и магические морги, больницы, психушки, тюрьмы. Искал везде долгих два года, надеясь, что твой обожаемый Северус попал в беду, что он болен, одинок. Что он умер, но не бросил тебя. И что? Ты оцени масштаб иронии судьбы, Поттер! В маггловском магазине, как ни в чем не бывало. Какая встреча, а? Архитектор. Холеный, как сто Малфоев, сытый, довольный, привыкший к случайным знакомствам и приглашениям на глинтвейн, при которых не удивляет предложение купить что-нибудь на завтрак». «Может, это не он», — сам себе возражал Гарри, бракуя десятую упаковку бекона. «Ага, — гадко поддакнул собственный внутренний голос. — Его давно потерянный брат-близнец. Зита и Гита по-лондонски. Мексиканский сериал прямо. Сам-то веришь?» «Не больше, чем в то, что он так натурально притворяется». «Он шпионил двадцать лет, и ни одна сука не знала, на чьей он стороне. Даже ты до сих пор не уверен». «Потому что мне все равно, на чьей стороне он был. Было все равно». «Почувствуй себя Волдемортом, — ехидно заметил все тот же голос басом Кингсли, — кругом одни враги и предатели». «Разберемся», — рявкнул на свое альтер-эго Гарри, и оно, ехидно протянув: «Ну-ну. Смазку не забудь. И презервативы», замолчало. Снейп стоял снаружи у раздвижных дверей и курил. Гарри, твердо решив ничему не удивляться, опустил тяжелый пакет на гладкий пол и тоже вытянул из кармана привычную пачку Кэптэн Блэк. Ему нравилось название. Оно было просто в точку, если честно. Пушистые снежинки ложились на блестящие ухоженные волосы Северуса, а Гарри нестерпимо хотелось его поцеловать. Поцеловать, нежно отряхивая снег с волос цвета дорогого эбенового дерева, простив ему четыре с лишним года одиночества. Его злила такая готовность наступить на те же грабли и радостно подставить лоб, лишь бы снова ощутить, как быстро кровь бежит по венам в присутствии этого совершенно невозможного человека. — Поехали, — Северус, прищурившись, взглянул на Гарри и отбросил сигарету, ловко попав ею в мусорное ведро. — Если вы, мистер Поттер, не расхотели глинтвейна, конечно. — Не расхотел. Зови меня Гарри, — добавил тот, раздавив окурок о подошву тяжелого ботинка. — Думаю, с учетом того, что к бекону я купил презервативы и смазку, это будет закономерно. — Гарри, — мягко раскатив двойное «р», произнес Северус, натягивая перчатки. — Неужели вы думали, что, приглашая вас на глинтвейн, я не озаботился хм… средствами, делающими этот напиток незабываемым? Поверьте, непредусмотрительность мне совершенно чужда. Гарри только ухмыльнулся. Где Северус и где — непредусмотрительность? — У твоего имени есть короткая форма? — вместо ожидаемых возражений спросил он, подхватывая тяжелые пакеты. — Массимо, — отозвался Северус, доставая из кармана пальто ключ от, безо всяких сомнений, дорогой машины. — Твой транспорт оставим тут, — предложил он, снова окинув Гарри хищным взглядом. — Не думаю, что готов кататься на байке в такую погоду. Гарри мысленно поблагодарил Мерлина за то, что этот вариант Северуса, похоже, не был обделен воображением. Он бы не смог придумать достойной причины, по которой личный транспорт у него отсутствовал. Не об аппарации же рассказывать практически магглу, носящему звучное имя Массимо Строгголло. — Я и не думал тебе такое предлагать, — отозвался он, следуя за Северусом к черному, как ночь, БМВ. — Не тогда, когда ты одет, как для посещения Ла Скала. — У меня была презентация нового проекта заказчику, — пикнув брелоком, сказал Северус. — Двадцать четвертого числа, черт бы их побрал. Уже думал напиться вдвоем с Винченцо и лечь спать. Но судьба, — он мимоходом огладил задницу наклонившегося к багажнику Гарри, — была столь добра, что ниспослала мне ваше приятное общество, мистер Поттер. — Я просил звать меня Гарри, Массимо, — парировал он, отряхивая с его волос блестящий снег. — Надеюсь, Винченцо не очень расстроится, — добавил он, отгоняя неприятные мысли. — Я ему купил парной телятины. Думаю, это компенсирует и преждевременный апокалипсис, не то что присутствие в доме столь… колоритного молодого человека, как вы. Прошу, — Северус распахнул пассажирскую дверь жестом заправского фокусника, и Гарри с удовольствием забрался в пахнущий дорогой кожей салон машины. Его непостижимо переменившийся любовник устроился рядом и, заведя мотор, плавно тронулся с места. Водил он, как делал все: аккуратно, виртуозно, сохраняя совершенно невозмутимое выражение лица. Гарри во все глаза смотрел, как он управляется с массой кнопочек, лампочек и рычажков, будто делал это всегда. За рулем дорогой машины Северус смотрелся даже органичнее, чем в прошлой жизни в хогвартских подземельях у котла. — Расскажите мне о себе, Гарри, — попросил он, не отрывая взгляда от припорошенной снегом дороги. — Я не претендую на тайны лондонской полиции, но немного о вас, друг мой, узнать бы не отказался. — Например? — Гарри совершенно не знал, что можно о себе рассказать, не упоминая того, что он волшебник. Многочисленным случайным любовникам, подцепленным в клубе, было совершенно не интересно, кто он и откуда. Их гораздо больше интересовал его член и лишь изредка, наутро — номер его несуществующего телефона. — Сколько вам лет, например, — усмехнулся Северус. — Нравится ли вам ваша работа, часто ли вы вот так сразу соглашаетесь выпить глинтвейна с неизвестным человеком явно старше вас? — Мне двадцать пять, работа как работа, иногда бывает интересно, когда не нужно возиться с отчетами, например, а предложение такое я принимаю впервые. Обычно я сам выбираю м… человека, с которым буду пить глинтвейн. И обычно я старше, если уж совсем честно признаться. — О, так мне повезло, — усмехнулся Северус. — Удача любит смелых. Рад, что сегодня эта капризная дама улыбнулась именно мне. — Сегодня я тоже собирался пить в обществе Кричера, так что, думаю, она пожалела нас обоих. — Кричер? Странное имя для кота, — заметил Северус, паркуясь у какой-то совершенно невообразимой башни из стекла и бетона. — Надеюсь, о нем есть кому позаботиться, потому что у меня на вас далеко идущие коварные планы. — Кричер не пропадет, — заверил его Гарри, поправляя член, которому новость о «далеко идущих коварных планах» явно очень понравилась. Северус проследил за этим движением горящими глазами и усмехнулся. — О да. Очень на это надеюсь. Зеркальный лифт несся с ошеломляющей скоростью, и занесенный снегом город будто летел вниз, превращаясь в волшебную трехмерную карту. Странно переменившийся, незнакомый Северус с наслаждением рассматривал его со всех сторон в многочисленных зеркалах, но этот изучающий жадный взгляд Гарри ощущал всей кожей, несмотря на то, что к вниманию со стороны представителей обоих полов он давно привык. Но не к такому откровенному, совершенно определенному вниманию со стороны бывшего любовника. Северус Снейп никогда не выдавал своего интереса. Гарри со временем даже начал сомневаться, что он, этот интерес, вообще был. Он не знал, почему Северус был с ним. Зато он прекрасно помнил, почему тот ушел. Потому что герой последней магической — совершеннейший, непроходимый, зарвавшийся идиот. Впрочем, своих ошибок Гарри научился не повторять. — Привет, Винченцо, — сказал он, когда двери лифта, повинуясь приложенному к ним магнитному ключу, открылись на последнем этаже, впуская хозяина и его гостя в роскошный пентхауз. — Прости, но сегодняшний вечер твой хозяин обещал провести со мной. На твою долю останется телятина. Огромный черный кот, прибежавший к лифту откуда-то из недр квартиры, сверкнул желтыми глазищами и даже позволил себя почесать за ухом. — Ты ему нравишься, — с ноткой удивления заметил Северус, разматывая шарф. — Я сужу по тому, что твои пальцы до сих пор при тебе и даже не исцарапаны. — Они мне еще сегодня пригодятся, — заметил Гарри, принимаясь разуваться. — Я на это рассчитываю, — практически мурлыкнул Северус, касаясь его обтянутой штанами задницы. — На ужин легкий салат, ростбиф и, конечно, глинтвейн. — Этот горячий терпкий напиток уже начинает у меня ассоциироваться с чем-то не совсем приличным, — хрипло заметил Гарри, запуская ладони ему под пальто и касаясь губами холодного уха. Северус («Массимо, — поправил себя Гарри, — Массимо») тихо выдохнул и крепче сжал ладонями его задницу. — Полагаю, — прошептал он, щекоча теплым дыханием шею, — следует закрепить эту ассоциацию как можно лучше. Целовался он тоже не так, как раньше — неторопливо, чувственно, со знанием дела, дразня кончиком языка, посасывая нижнюю губу и не переставая мять так понравившуюся ему задницу. — Сначала ужин, — с трудом оторвавшись от Гарри, Северус стянул с плеч пальто и разулся. — Я голоден как волк. Думаю, ловля преступников — тоже весьма энергозатратное занятие, не так ли, Гарри? — Да, — хрипло выдохнул тот. — Энергозатратное. Да и душ не помешает. — Прямо и направо, — усмехнулся Северус. — Полотенца и чистый халат в левом шкафу, думаю, ты найдешь. Гарри еще раз коротко поцеловал его и пошел в указанном направлении. Готовил Северус так же, как водил машину — виртуозно. Гарри, сидя на высоком барном стуле, зачарованно наблюдал, как его новый старый любовник, одетый только в тонкие шелковые штаны и такой же халат, нарезает салат, обжаривает мясо, быстро накрывает на стол и разливает вино. — Пока не глинтвейн, тот напиток не терпит спешки, а сейчас, боюсь, — Северус сел напротив и поднял свой бокал, — я слишком голоден для того, чтобы колдовать над ним. Счастливого Рождества, мистер Поттер. Пусть ваше одно, но самое-самое заветное желание сбудется. — С рождеством, Массимо. Пусть и у тебя в следующем году все будет так, как ты захочешь. Сухое терпкое вино разлилось по языку, обещая целый букет всевозможных наслаждений, хорошо прожаренное мясо утолило голод только отчасти: хотелось всего и сразу. Вылизывать длинную шею Северуса-Массимо, целоваться, пока не онемеют губы, скользить руками по бледной, гладкой даже на вид коже… вспомнить. Вспомнить его всего, такого незнакомого сейчас. Слишком ироничного, открытого, холеного, откровенно разглядывающего его голые колени, не скрытые слишком коротким пушистым халатом. Слишком любимого когда-то давно, чтобы быть просто приятным приключением. *** У Северуса даже была елка. Большая, убранная со вкусом и знанием дела, увитая какой-то хитрой гирляндой, управляющейся с пульта. Но Гарри было не до этого всего. Он целовал Северуса так, как мечтал иногда долгими ночами, мучась от бессонницы — жадно, глубоко, долго. Его халат давно валялся на натертом до блеска полу, в голове мутилось от вседозволенности и желания — ведь Северус, его когда-то навсегда потерянный Северус стонал откровенно, громко, наслаждаясь каждым прикосновением и не считая нужным мужественно закусывать губу и молчать, как он всегда молчал даже под Круцио. Гарри когда-то из кожи вон лез, чтобы услышать хоть один звук, но не добился ровным счетом ничего, а тут такая роскошь — Северус с лихорадочным румянцем на высоких скулах, раскованный, не прячущийся под множеством слоев плотной ткани, не шипящий «Нокс», стоит расстегнуть на нем мантию. Северус, которого Гарри, похоже, никогда не знал. Видел лишь то, что ему показывали, то, к чему привык еще в Хогвартсе: не слишком красивого, желчного, сурового профессора Снейпа, каким-то чудом ответившего на его чувства. Теперь же он был в постели мужчины, который знает, чего хочет, и знает, как это получить. — Господи, какое у тебя тело, — прошептал Северус, склоняясь к животу Гарри и касаясь его губами. — Дар небес. — Девять часов в спортзале еженедельно, — не согласился тот. — Ниже… Северус усмехнулся и вобрал его член в рот, продолжая насмешливо смотреть в глаза. Гарри задохнулся, откидываясь на подушки. Северус, которого он помнил, никогда не сделал бы ничего подобного. Не так — жадно, постанывая от удовольствия, сильно сжимая губами и горлом, облизывая, словно большой горячий леденец. — О Мерлин… — Надеюсь, что тоже смогу так одобрительно стонать, — усмехнулся Северус, покрывая поцелуями его рельефный живот и плечи. Гарри не заставил себя просить дважды. Когда-то он стеснялся ласкать Северуса так, как хотелось — мучая, облизывая, касаясь везде, наслаждаясь каждым поцелуем и хриплым стоном. Он все время боялся услышать раздраженное шипение: «Чего ты копаешься, Поттер?», «Прекрати меня слюнявить!», «И чего ты такой неловкий?», «Давай быстрее. На живот», «Тебе не говорили, что пялиться неприлично?» Он все равно любил Северуса. Урывками, жадно набрасываясь после особенно сложного и длинного рейда, заглушая раздраженное шипение поцелуями, стараясь как можно меньше нервировать своего вечно всем недовольного любовника. Он все время будто стоял с протянутой рукой, выпрашивая ласку, как бедняк — жалкие медяки. Северус был надежен, как скала, он мог не спать трое суток, чтобы сварить зелье, которое вытащит героя с того света, но не мог переступить через миллион своих комплексов, внутренних табу и запретов, терпеть не мог казаться жалким и зависимым, не умел открыто говорить о том, что важно. Гарри устал. Он тогда так безмерно, бесконечно устал ходить по краю, что сорвался совершенно неожиданно даже для себя, разом оправдав все негативные ожидания Северуса, говорившего, что их отношения не протянут и нескольких лет. Утро своего двадцать первого дня рождения он встретил между двумя голыми мулатами. Головная боль и отсутствие утреннего стояка подсказало, что в постели они явно не в карты играли. Глаза нашедшего его Северуса он не забудет никогда. — Поздравляю, мистер Поттер, — холодно сказал тот, тяжело опершись о косяк двери в Мерлином забытом номере маггловской гостиницы на окраине Лондона. — Надеюсь, вы достойно отметили свое полное совершеннолетие. Гарри бежал за ним, едва успев натянуть безумно узкие джинсы, моля выслушать, но Северус аппарировал, даже не обернувшись. И вот теперь… — Гарри, — хрипло, требовательно, бесстыдно разводя колени, простонал Северус, — Гарри… Сердце ухнуло куда-то в желудок, а руки позорно затряслись. Его Северус никогда, никогда не допустил бы и мысли о смене ролей. Не доверил чертову Поттеру свою драгоценную задницу, даже если бы от этого зависела его жизнь. Но вот он сам раздвигает колени и смотрит. Неотрывно, жадно, лениво поглаживая ровный, красивый член, позволяя любоваться собой. — О боже, — это были последние слова, которые Гарри произнес осмысленно. Потому что потом реальность будто исказилась, воплотив в жизнь его самые смелые фантазии. Раскрасневшийся, раскрытый, жарко выдыхающий его имя Северус. Прижатые к груди худые колени, горячая теснота благословленной Мерлином задницы, сжимающей пальцы, властная хватка удивительно сильных рук, знакомый запах разгоряченной кожи, — все это сорвало у Гарри последние тормоза. Единственное, на что хватало его самоконтроля — не звать Северуса по имени. Не называть так, как он помнил тогда, в прошлом. Чужое «Массимо» упорно не хотело идти с языка, и Гарри перестал настаивать. Тихо матерясь, Гарри медленно входил в тугую горячую задницу, жадно глядя на Северуса, в его широко распахнутые жаркие глаза, на длинные дрожащие ресницы, алеющие пятна на скулах, пересохшие губы. Ему было хорошо. Нестерпимо, ослепительно хорошо. Как никогда раньше. Как ни с кем. — Двигайся, Гарри, — хрипло приказал Северус, обхватывая его ногами. — Красивый, сильный… глубже… Да, о черт, да! Гарри! У него сорвало крышу. Раньше Гарри никогда не понимал, как от банального секса может так вести, не особо верил россказням подвыпивших приятелей. Да, приятно, но чтобы вот так — до полного отключения мозгов? Каждый хриплый крик Северуса будто проникал под кожу, заставляя кровь тяжело пульсировать в висках и члене. Мир просто пропал, исчез. Осталось только белое холеное тело, острое, горячее наслаждение, даримое им, хватка жестких пальцев на плечах и выдох «Гарри» на самом краю. *** С Северусом… с Массимо оказалось легко. Можно было курить, развалившись на чистых простынях, потягивая глинтвейн и болтая обо всякой ерунде. Наслаждаться долгими поцелуями, имеющими привкус вина и специй, слушать рождественские гимны, льющиеся из радиолы. Снова заняться любовью, наслаждаясь ощущением упругих ягодиц, будто созданных для его ладоней, насаживая на себя, задыхаясь от возбуждения и какого-то немыслимого восхищения. Можно было смотреть в огромное панорамное окно на засыпающий город и радоваться, что, казалось, давно потерянный Северус, говорит кому-то в телефон, помешивая очередную порцию глинтвейна: — Нет, сегодня никак, Джейк, и завтра тоже. Я занят. Что? Нет. Зеленые у моего «занят» глаза и тело, как у молодого Шварценеггера. Я отключаюсь, старый ты завистник. Увидимся в понедельник. «Шварценеггера» — запомнил Гарри, чтобы потом полюбопытствовать эталоном красоты этого нового Северуса. Толстый Винченцо, отведавший телятины, уютно урчал, свернувшись под боком, и ужасно не хотелось думать о том, что завтра или даже тот самый понедельник, обещанный Северусом неизвестному Джейку, обязательно настанет, и придется вернуться в свою привычную жизнь, в старый дом на Гриммо. — Глинтвейн, — объявил Северус, опускаясь рядом на диван. — Винченцо, этот молодой человек пришел сюда не для того, чтобы чесать за ухом ваше зажравшееся величество. — Мне он не мешает, — лениво возразил Гарри, потягиваясь. — Поцелуй? — Охотно. Брысь, котяра. Влажные, пахнущие дымом и вином губы, ленивая нега, разливающаяся по телу от каждого прикосновения, затягивающая глубина любимых темных глаз — вот что означало «быть с Северусом». Бессонница, неожиданно отступившая, стоило знакомой теплой ладони занять место на груди, у самого счастливо бьющегося сердца. Будто смотришь рождественский сон, как в детстве — со множеством подарков под несуществующей в реальности елкой и наивным ожиданием чуда. Но и пробуждение было как сбывшееся желание. Поцелуй в плечо, прижимающийся к доверчиво обнаженным ягодицам член и тихое: «Хочу тебя» в самое ухо. Гарри никогда не умел отказывать Северусу. Только не ему. Восхищенный вздох, торопливые горячие поцелуи, спускающиеся все ниже, горячий влажный язык, вылизывающий анус, стремительно твердеющий член, которому, похоже, все равно — как, если это Северус. Медленные чувственные толчки и хриплые стоны, жаркий шепот, что-то по-итальянски, ничего не разобрать, властная ладонь, обхватившая член, и затяжной, выворачивающий душу оргазм в давно позабытой «нижней» роли. Как тогда, больше четырех лет назад, когда, казалось, он сливается с Северусом воедино, срастаясь с ним сердцем, душой. Но утро неизбежно все расставляло на свои места, его любовник, будто жалея о минутах слабости, становился еще более саркастичным и замкнутым, наказывая их обоих за жаркие ночные часы. — Я думал, ты всегда сверху. Когда Гарри пришел в себя достаточно, чтобы перевернуться на спину и закурить, Северус обнаружился рядом. Бесстыдно обнаженный, с растрепанными волосами и отпечатком подушки на небритой щеке. Желанный до ломоты в висках, до поджимающихся на ногах пальцев. — Я всегда сверху, — согласился Гарри. — Спасибо, — просто произнес Северус, и Гарри прикрыл глаза. Реальность слишком прекрасна, слишком идеальна для того, чтобы быть правдой. Что, если это все — действие какого-то хитрого сглаза, и он лежит сейчас в Мунго, пуская слюни и мечтая о несбыточном? — Пришло время для бекона, — сказало вдруг несбыточное знакомым грудным голосом. — Завтрак готовлю я, — вместо глупого «я так по тебе скучал» ответил на это Гарри, поднимаясь. Даже если он проклят — пусть. Он будет по-идиотски, глупо наслаждаться последствиями странного проклятия. Потом, когда настанет чертов понедельник, у него будет целая жизнь, чтобы задуматься о том, что это, черт подери, было. Все после, а сейчас у него есть Рождество и Северус.