Летнее время

Бушевавшая весь день буря стихла к вечеру, и к тому моменту, как Дэйенерис вышла из кают-компании и направилась к комнате Джона, в воздухе все еще висел острый запах грозы, небо было темным, но мерный плеск воды умиротворял, а привыкшие к качающейся палубе ноги несли ее ровно, не задерживая в пути. Она тихонько приоткрыла дверь, как приоткрывала всегда — не потому, что боялась разбудить, а словно все случившееся было розыгрышем, и если она подловит его, заглянув в неподходящий момент, Джон будет в сознании, а не притворяться, что находится одной ногой в могиле. Иронично до тошноты. Мэйстер спас его ногу, хотя когда она увидела ее в самом начале, Дэйенерис ужаснулась, уверенная, что Джон ее потеряет. Ей показалась, что плоть обуглена, такого темного цвета она была. Но мэйстер обкладывал его травяными примочками, под которыми оказались наполненные розовой жидкостью пузыри — как при ожоге. Темная кожа сходила клочьями, новая была болезненно красной, такой же, какими были его пальцы рук, когда он понемногу оттаял в тепле каюты. Джон сипло кашлял, временами громко стонал от боли, его несколько раз тошнило, но он так и не приходил в сознание. Даже шрамы на его груди не ужасали ее так, как этот беспробудный сон. Шрамы, багровые синяки, усеявшие его грудь и спину, пузыри — все это было ужасным, но она почему-то была уверена, что если он откроет глаза, то все будет хорошо. Это не вернет Визериона, но… Дэни продолжала видеть его. Как гаснут глаза, как когти беспомощно скользят, не находя опоры, и его затягивает под лед, медленно, но недостаточно медленно, чтобы она успела очнуться и спрыгнуть с Дрогона… Она проплакала два дня, старательно умываясь ледяной водой по утрам в попытке избавиться от красноты, вызванной слезами, но окружающие все равно отводили глаза, и было понятно, что ничего у нее не получалось, ела вместе с командой, уткнувшись в деревянную миску и не глядя по сторонам, и шла к Джону. Сопровождавшие эти походы взгляды Джораха разозлили бы ее, но у нее просто не было сил. Ожидание выматывало. Но не ждать, что он откроет глаза, значило сдаться. Обычно она находила в каюте Давоса, ожидавшего пробуждения Джона с тем же отчаяньем, что и она сама, но сегодня там обнаружился молодой мужчина, не намного старше нее, и настолько высокий, что, сидя, он все равно оставался выше нее. Она прикрыла за собой дверь, но он ее не услышал, продолжая рассказывать  что-то Джону вполголоса. — Не хочешь позавтракать? — сипло спросила она, он обернулся. — Ваша Светлость, — встревожился он, тут же поднимаясь со стула, чтобы поклониться, но Дэйенерис отмахнулась. — Я посижу с ним, ты можешь идти. Если хочешь, — добавила она, заметив, что гость неуверенно косится на Джона. — Ты ведь не из Винтерфелла? Тебя не было вместе с Джоном, когда он прибыл на Драконий Камень. — Нет, — согласился он, уступая ей стул, но Дэйенерис села на край постели и жестом предложила снова занять стул. — Но я был с Его Светлостью за Стеной. Она моргнула, быстро составляя в своей голове логическую цепочку. За Стеной, но не с ними, когда она прилетела…                                                                                                                                                 — Это ведь ты отправил мне письмо? — охнула она, порывисто схватила его за руку и сжала. — Спасибо! — на глаза накатили слезы, но она подавила их. — Как тебя зовут? — Я, эм… Я Джендри, — он снова оглянулся на Джона. — Я кузнец. — Ты занимаешься драконьим стеклом? — спросила Дэйенерис, отпуская его руку — горячую, огромную, по сравнению с ее, и такую же мозолистую, как рука Джона. Он медленно кивнул, как будто неуверенно. Дэйенерис улыбнулась, надеясь, что это успокоит его и разговорит. Джендри опустил голову: — Ваша Светлость, я думаю, что… — он глубоко вдохнул, поднял подбородок, и Дэни на секунду оказалась ошеломлена, какими синими были его глаза. — Да? — Я бастард Роберта Баратеона. Она не знала, чего он ждал, но явно не того, что она закроет приоткрывшийся после его признания рот и просто кивнет. — Я не… — Дэни неловко откашлялась. — Я не собираюсь… — она запнулась. — Мне все равно, кто твой отец. Если я начну осуждать кого-то из-за того, чей он сын, стану лицемеркой. Я просто очень благодарна, ведь благодаря тебе мы спасли стольких, и у нас теперь есть вихт… — Вы спасли, — оборвал ее Джендри и поморщился от собственной грубости. — Извините. Она уставилась на него. Дэйенерис слышала, каким был узурпатор в молодости: высокий, темноволосый, синеглазый, женщины падали к его ногам, и он с удовольствием этим пользовался. Джендри тоже обладал этой мужской красотой и силой, легко видимой по его широким плечами и большим рукам. Кузнец, значит, тоже орудует молотом. За дверью не стоял стражник, ей нечем было бы защититься, вздумай он напасть, Дэни была уверена, что эти огромные могучие руки легко смогут сломать ее шею, но ей не было страшно. В присутствии бастарда Роберта она чувствовала себя в почти такой же безопасности, как в компании Джона, или Джораха, или Серого Червя. Может быть, чувство было обманчивым. Может быть, Джендри питал к Таргариенам ту же ненависть, что и его отец. Но в то же время он так напоминал Джона. Тихий. Скромный. Почти стеснительный. Мог смолчать, но предпочел сказать правду, хотя эта правда могла потенциально привести к его гибели. Неужели все северяне были такими? Целое королевство благородных упрямцев? Она никогда не сможет завоевать их. Может быть, только обрушив на них пламя, но… Даже война с Серсеей отошла на второй план на фоне ужаса, оставшегося за Стеной, и от мысли о том, чтобы хоть как-то навредить и так стоявшему на краю катастрофы Северу, становилось тесно в груди. Она бы не смогла. Не теперь. — Я… Мне оставить вас? — неуверенно спросил он. Дэйенерис не оставляло чувство, что он спрашивал Джона, а не ее. Может быть, это должно было разозлить ее, в конце концов, она была королевой, и его постоянные оглядки на бессознательного Джона, словно за разрешением, можно было бы счесть за оскорбление, но… Если бы Джендри не верил, что может получить ответ, не спрашивал бы. Дэни замерла, пораженная внезапной мыслью, а затем уставилась на Джендри с таким пристальным вниманием, что он нервно сглотнул. — Ваша Светлость? У нее дрогнули губы: — Ты… Ведь  не очень много знаешь о Таргариенах и Баратеонах? Историю о Лианне, Рэйегаре и Роберте знали все семь королевств, но Джендри не был уверен, что королева спрашивает именно об этом. Кажется, она это поняла. — Ты ведь не знал, что у Рэйегара и Уз… Роберта была общая бабушка? Он медленно помотал головой. Дэйенерис вздохнула, скосив взгляд к Джону, и снова посмотрела на Джендри: — Это означает, что ты мой троюродный племянник. Если бы Джендри положил руку на наковальню и со всей дури опустил на нее молот, эффект не был бы таким сокрушительным. Кто, он? Племянник драконьей королевы? Дэни посмотрела на его раскрывшийся рот и закончила мысль: — И скорее всего, последний живой человек, которого я могу назвать членом моей семьи, — она пожала плечами, сглатывая комок в горле. — Больше никого не осталось. Я последняя из дома Таргариен. Ты — последний из дома Баратеон. — Стараниями Серсеи, — пробормотал он автоматически. Дэйенерис сморгнула, пытаясь избавиться от заслонивших зрение слез. — Разве не иронично? — спросила она тихо. — Орис Баратеон был незаконнорожденным братом Эйгона-Завоевателя. Кроме меня, ты единственный обладатель крови Таргариенов. Если мы переживем эту войну, ответственность за дом Баратеон падет на твои плечи. Нам будут нужны Штормовые Земли. Ты будешь лордом. — Я не могу, я не умею, я не… — Джон тебе доверяет. И его тоже никто не учил быть королем. Джендри нахмурился. На его щеках расцвели алые пятна, но едва ли из-за смущения, скорее, от злости: — Джона воспитывал лорд Старк, а я вырос на Блошином Дне! — А я выросла, побираясь на улицах вольных городов, — возразила Дэни, почему-то наслаждаясь спором. Эта часть ее жизни, очевидно, была неизвестна Джендри, и он пораженно умолк. Она медленно, так, чтобы у него была возможность отстраниться, вновь взяла его за руку, заметив, что сейчас она заметно повлажнела, и сжала. — Я лучше других знаю, что родственная связь не гарантируют эмоциональной. Иной раз самые близкие твои люди могут стать твоими мучителями, — сказала она с кривой полу-усмешкой. — Но ты — друг Джона, а значит, и мой друг. Я уже однажды не доверилась ему там, где должна была довериться. Я больше не совершу этой ошибки, — она вздохнула. — У меня было шестеро братьев, но лишь двое дожили до сознательного возраста, и одного я не знала совсем, потому что он умер еще до моего рождения, второй был ко мне жесток. Я бы хотела, чтобы у меня был родственник… Я бы хотела, чтобы у меня был кто-то… — Дэйенерис глубоко вдохнула. — Как же это сложно… Я слушаю, как Джон говорит о своих сестрах, и… Завидую. Я всегда хотела найти кого-то, кто относился бы ко мне так же, как он — к ним. Я ни о чем тебя не прошу, — тут же добавила она, заметив, как помрачнело его лицо. — Просто я была бы не против узнать тебя. Если мир катится к своему концу… Я знаю, что хотела бы встретить его рядом с друзьями и, может быть… — Дело не в этом, — хрипло остановил ее Джендри. — Сестры Джона… Я был знаком с одной из них. — Правда? — С А… А-арьей. Дэни через плечо оглянулась на глухо застонавшего во сне Джона и замерла, но больше ничего не произошло. Может быть, его сердце отозвалось на знакомое имя. Она снова посмотрела на Джендри: — Я уверена, что она будет счастлива вновь увидеть тебя. Его рука, все это время вяло лежавшая в ее руке, внезапно сжалась, стискивая ее пальцы, и Дэни едва не вскрикнула от боли. — Что?! — воскликнул он. — Арья жива? Где она? Дэйенерис потянула свою руку, и он легко отпустил ее, совершенно увлеченный мыслью об Арье Старк. Кажется, он совершенно позабыл, где находится и с кем говорит. Он практически сиял, Джендри впился взглядом в ее лицо, нетерпеливо ожидая ответа. — Она в Винтерфелле. — В Винтерфелле, — сказал он тихо, восторженно. — Она в Винтерфелле, — повторил он, словно пытаясь убедить себя. — Она дома. Дома! …Джендри давно ушел, а она все сидела на краю постели Джона, глядя на его бледное лицо и медленно вздымающуюся грудь. Фиолетовые синяки на его груди сменили цвет на желто-зеленый, лежавшая на подушке нога все еще была нездорового сероватого цвета, ногти на пальцах отпали, но когда он вздрагивал, нога дрожала тоже. Это успокаивало. — Джон, — прошептала Дэйенерис. Взять Джендри за руку почему-то легко, а Джона, спящего и не ощутившего бы этого Джона — практически невозможно. Хотя ей хотелось. Если он проснется, пообещала она себе. Когда он проснется.