Летнее время

Джон был отвлечен, поэтому его конь брел в удобном для себя темпе, еле переставляя копыта. Сам изгнанный король Севера мерно покачивался в седле, прикрывая глаза, когда ветерок дул в лицо, и время от времени прикладываясь к фляге, смачивая сухое горло разбавленным вином. На душе у него было пусто, но тихо. Его не мучила совесть, не грыз долг, из всех желаний осталось только наконец закончить этот путь и начать жить в тишине и покое. Снежные поля слегка слепили в свете солнца, и он привычно щурился, оглядываясь по сторонам в поисках удобного места для ночлега. Устроившись у края леса и собирая хворост, он нежданно для себя начал мурлыкать какой-то невнятный мотивчик, а когда прямо в плаще улегся на срезанные валирийским мечом — какая расточительность! — еловые лапы и закинул руки за голову, вовсе начал петь во весь голос. Раздавшееся из чащи рычание тут же стихло, сменившись коротким взвизгом боли и тишиной, и Джон широко улыбнулся, повернувшись на бок и немного подвинувшись. — Иди сюда, мальчик, — позвал он лениво, и неторопливо переставляющий лапы белый лютоволк, только что показавшийся на границе леса, ткнулся ему в живот слегка окровавленной мордой и улегся рядом, грея своим теплом. — Надо будет тебя завтра вымыть, — уже сонно пробормотал ему Джон и мирно заснул. Утром его обуяло нетерпение. Только протерев глаза и убедившись, что все вещи на месте, и из сумок ничего не пропало, едва сдерживаясь, он вскочил на коня и послал его в галоп, свистнув Призраку, и жадно вглядываясь вперед, куда вела его дорога, через рощи, полные голых деревьев, которые, может быть, впервые за тысячи лет, обещали наконец покрыться листвой, и замерзшие ручьи, чьих голосов еще не слышал ни один из ныне живущих. Тормунд обнял его так крепко, что хрустнули кости. — Что? — спросил он, громко хохотнув, — избавился от этих скучных мудаков? Джон закатил глаза. Ему не хотелось говорить, что кое-кто из этих «скучных мудаков» были его друзьями, а то и семьей. Впрочем… Джон усмехнулся. Помнится, не так уж и давно он клялся перед священным древом, что будет защищать Семь королевств от людей вроде Тормунда. Оказалось, что только такие люди, как Тормунд и заслуживают защиты. И верности — потому что верны в ответ. И семья, которую он выбирает сам. Куда лучше той, что он оставил, на прощание заставляя себя примирительно улыбаться и покорно кивать. — Где она? — спросил он с легкой дрожью. Тормунд кивнул куда-то в сторону наспех поставленных шатров. — С малышней, — сказал он с ухмылкой. — Иди на визг. Джон, рассеянно улыбнувшись, хлопнул его по плечу и пройдя несколько шатров, с облегчением выдохнув, нырнул в один из них. Он тихонько отодвинул занавеску и сложил руки на груди. На огромном топчане, укрытом шкурами, лежали восемь лохматых детей, начиная от малышей и заканчивая почти взрослой девочкой, сидевшей с чумазыми близнецами на коленях. Рядом с топчаном, на меховой плаще, прямо на полу, сидела женщина, оживленно рассказывающая им сказку. — …А младший был самый скромный и самый мудрый из троих и не доверял он Смерти, а потому попросил дать ему такую вещь, чтобы он смог уйти оттуда. И Смерть не догнала бы его. Недовольна была Смерть, но ничего не поделаешь… Джон фыркнул себе под нос, но не успел ничего сказать, потому что Призрак проскользнул мимо него, оттолкнув с дороги, и прыгнул на рассказчицу. Дети взвизгнули. Дэйенерис повалилась на землю, смеясь и отталкивая морду Призрака, который так и норовил лизнуть ее. — Джон! — воскликнула она и вскочила на ноги, крепко обнимая его. — Ты приехал! Он молча кивнул, зарывшись лицом в ее волосы — судя по всему, сказка была платой за помощь с плетением косы, стиснул в объятиях и чуть приподнял ее в воздух. — Ну все, — сказал он глухо, — теперь все. Уже никуда не уеду. Она начала что-то оживленно ему рассказывать, про то, что немногие оставшиеся в Вестеросе дотракийцы присоединились к одичалым, видимо, сблизившись на почве бытия и тех, и тех «дикарями», про письмо от Серого Червя, в котором он обещал, что после того, как увидит Наат, вернется в Миэрин и проследит, чтобы старые обычаи там никогда не возродились, и… Дети, кажется, поняли, что сказка откладывается, и начали потихоньку слезать с топчана, пока Джон не удивился тишине и не открыл глаза. На мехах остались сидеть похожие, как две капли, мальчишки лет четырех. Один из них шмыгнул носом и вытер его рукавом. Джон, нахмурившись, начал отстраняться, собираясь спросить, кто они и почему… Но Дэни его опередила. — Это Руан и Идан, — пробормотала она, тоже оглянувшись на них. — Они… Их родители… Я хочу… — Она прикусила губу и чуть приподняла плечи. — Джон, я знаю, что… Она смотрела на него с таким ожиданием, уязвимая и полная надежды, как тогда, в тронном зале разрушенного замка, и Джон ощутил, как снова смягчается. Падение Королевской Гавани так глубоко ранило их обоих — но особенно ее, когда алая пелена растворилась, и она осознала, что сделала, что она, рыдая на его груди, начала просить его не дать ей окончательно превратиться в Эйриса. Сидя среди обломков и качая ее в своих руках, Джон принял решение, и когда сказал о нем, она посмотрела на него вот так, с такой робкой надеждой и страхом. Уничтожение Королевской Гавани — со всеми этими смертями людей, которые ни в чем не были виноваты, кроме как в том, что не успели сбежать из подвластного Серсее города — было преступлением, не важно, как сильно он любил ее, он должен был это признать. Но если бы не она, и Красный замок, и Гавань, и весь Вестерос бы пал перед Королем Ночи. Она лихорадочно бормотала, что ей здесь не место, и что она уйдет. Он решил, что уйдет вместе с ней. Считая это собственной ответственностью, он задержался, начав восстановление столицы, но едва в город прибыл Бран, он передал ему свою номинальную корону — за всю бытность королем Севера и Эйгоном, он так и не надел ничего, напоминающего корону и был этому рад, и, попрощавшись с Арьей (с горечью, что они больше не увидятся) и Сансой (надеждой на это же), двинулся в путь. Он забрал из Винтерфелла оставшиеся там вещи, в том числе и плащ с незаконченным трехглавым драконом, о котором он хотел попросить сестру и который он доверил швеям после отвратительной встречи с Сансой, а из опустевшего Черного замка — сундук с бумагами, его заметками и письмами мэйстера Эймона, и направился в земли За Стеной, которой больше не было. Домой. Джон медленно расстегнул и сбросил плащ, за ним безрукавку и пояс с мечом, и начал закатывать рукава. — Зажигай очаг, я натаскаю снега, — вздохнул он. — Нам понадобится много горячей воды. Иначе мы их не отмоем, а грязными вы спать не ляжете, мальчики, помяните мое слово.