Худшее воспоминание Хеймитча Эбернети

Дом горел. Я до сих пор слышу треск огня, чую удушливый запах гари, а перед глазами все еще развевается горящая простыня, сушившаяся на бельевой веревке, - как символ моей глупости. Что должен делать человек, при виде горящего дома? Наверное, кричать, звать на помощь, таскать воду ведрами, убедится, что в доме никого нет. Что делал я? Я стоял на брусчатой дорожке с бутылкой в руке, заторможено смотрел на то, как бегают неравнодушные жители дистрикта, пытаются спасти старое, объятое пламенем жилище. «О, дом горит, бедняга хозяин» После того, как Сальная Сэй зарядила мне мощную отрезвляющую пощечину, до меня доходит, что горит мой дом. Кто поджег, не я ли в пьяном угаре? Да нет, не помню, да и не мог я. Так, максимум, тарелку разбить могу, когда алкоголь ударит в голову. Наконец-то, когда огня уже нет, но черный дым валит из прогорелой крыши, я понимаю, что случилось страшное. Мою Мейсли вынесли из дома минут пять назад, жизнь покинула ее еще раньше – на тонкой шее кровавым обручем зияла рана. Сосед сочувственно хлопнул меня по плечу, не взглянув мне в глаза. Сальная Сэй же стояла поодаль, баюкая в руках, как мне показалось, сверток из старых тканей. Но когда из свертка начали доноситься звуки детского плача, опьянение покинуло мой разум словно по щелчку пальцев. - Мне так жаль, Хеймитч, - вздохнула Сальная Сэй. – Мне так жаль… И тоже не смотрела мне в глаза. Нужно быть дураком, чтоб не связать в одну цепочку прибытие в Двенадцатый дистрикт миротворцев, смерть жены и пожар старого дома победителя Пятидесятых Голодных игр. У Капитолия свое понимание поздравлений победителя. Так сказать, пожар в старом жилище – неплохое напоминание того, что мне выделили огромный дом в деревне победителей. Пока я думал о том, что вместе с домом сгорела и моя жизнь, Мейсли накрыли плотной тканью и унесли, не дав, почему-то, мне с ней проститься. Черт, даже в такой момент я мертвецки пьян. Забираю у Сальной Сэй сына, хотя понятия не имею, как его успокоить. Раньше им занималась Мейсли, а теперь мы остались вдвоем. Живы и сломлены. Рукавом вытираю с носа ребенка копоть, от чего тот заплакал еще громче. - Я покормлю его, - предложила женщина из Шлака, кажется, она держала коз. Она забрала у меня ребенка, и, прижав его к груди, поспешила к себе домой. Я присел на обугленный порог, глядя вслед людям, которые, в отличие от меня, кинулись тушить пожар. Вот так в дистрикте появится история, которую будут рассказывать еще лет десять. История о том, как Хеймитч Эбернети пожалел, что вернулся с Голодных игр.