По золоту мелом

У него сгорбленные плечи, еще вот-вот и натянет их на самую голову. Суставы в теле выпирают уродливыми узлами, грубыми и тертыми, как те, что перебирают его длинные пальцы, еще не растерявшие былую ловкость. Жилы торчат ярко, ветвятся пышной сеткой под кожей. Финник кажется высушенным, словно виноград, превратившийся в изюм. Даже волосы его пожухли, сейчас большие похожие на солому, чем на отблески бронзового металла. И глаза. Наверное, это самое страшное, что есть во всем его облике. Глаза загнанного зверя, море, ставшее болотом, гнилым, пачкающим. Таким видится Одэйр Китнисс Эвердин, когда та садится рядом. Одежда на ее теле такая же серая, под цвет глаз. Пальцы еще тоньше, кожа бледнее. Мужчина даже головы не поворачивает. Лишь его нога незримо дергается, словно отбивает какой-то ему одному ведомый такт. Китнисс облизывает губы, обхватывает фалангами измятый матрац и бездумно смотрит на соседнюю стену. Глухую, безмолвную. Лишь где-то вдалеке гул нарастающих голосов — жизнь в Тринадцатом Дистрикте идет своим чередом. — Они будут недовольны, что мы не работаем, — говорит девушка. Голос сухой, бесцветный. — Койн… — Койн может идти к черту, — отзывается Одэйр, и тогда Китнисс поворачивает голову. Она всегда знала Финника человеком, полным жизненного обаяния, какой-то магии бьющего ключа и дикой энергии. Он шутил, своевольничал, тонко насмехался. Его голос всегда вибрировал силой, но никогда — такой ядовитой злостью. Она еще не видела в нем загнанного зверя, опасного, скулящего, бьющего хвостом, но все, что он может делать — это зализывать свои раны и ждать. Ждать. Страшное слово, оно словно весь воздух из груди выбивает, выкачивает. Китнисс старается не думать. Просто сидит, раскачивается из стороны в сторону как китайский болванчик. Мысли — это бред. Порой, их слишком много. И они так страшны. Иногда ей кажется, что она бы даже не отказалась от лоботомии. Овощи не думают, не анализируют, им не надо ничего решать и быть оружием в чьих-то руках. Глупо, конечно, слабохарактерно, безвольно, не в стиле Китнисс Эвердин. — На, — говорит Одэйр и сует ей в руки часть веревки, — вяжи узлы. Тогда не будет так паршиво. Китнисс лишь кивает. Пальцы ее плохо слушаются. Трясутся. Понимает она. Ногти обломаны до крови, искусаны острыми зубами. Финник рядом такой сосредоточенный, не сводит взгляда с грубого материала в своих руках. Он по-прежнему красив. Так думает Эвердин, бросая на него отстраненные взгляды. Взвинчен, загнан, почти раздавлен. Но красив. Парадокс жизни. — Как думаешь, они скоро? — подает голос мужчина и впервые смотрит на свою собеседницу. Китнисс лишь жмет плечами. — Я надеюсь, — несколько хрипло отзывается она. — Там Гейл, — и говорит об этом зачем-то. Финник лишь хмыкает, чешет затылок небрежным жестом, ведет головой, щелкая шейными позвонками, и снова накидывается на веревку. Узел за узлом, узел за узлом, узел за узлом. Пит Мелларк в Капитолии. Китнисс делает неправильное движение, ломает ноготь почти до мяса. По пальцу бежит кровь. Соленая, насколько девушка может понять, прижимая рану к губам. Вкусная. Энни Креста в Капитолии. Губы Финника шевелятся, словно он повторяет мантру как заклинание. Пальцы его порхают по веревке, сдавливают ее нещадно. И он все шепчет, шепчет и шепчет. Как безумный. Сломанный мир, треснутый, залатанный грубыми стежками, неумело, куцо, неправильно. Вспороть одним движением, и все рухнет. О Джоанне Мейсон не вспоминает никто. Когда к ним врывается Хеймитч, распахивая двери, оба синхронно поднимают головы. — Они здесь, — выдает Эбернети. Веревка позабыта, как и боль в пальцах. Китнисс останавливают, говорят ей что-то, бывший ментор заглядывает ей в глаза, кладет руку на плечо девушки. Финник же отчаянно вертит головой. Люди снуют туда сюда по медицинскому пункту. Его глаза, сейчас горящие бешеным огнем, острым желанием и такой дикой надеждой, стынут на чьем-то бритом черепе. На мгновение Одэйр раскрывает рот. У Джоанны Мейсон нет ни одного волоска на голове, глаза такие запавшие на вытянутом, худом лице, скулы режут кожу, рот — тонкая линия. Он видит ее шею, обтянутую кожей, словно лоскутом ткани. Ее руки все в медицинских трубках, а она, чумная, все еще дикая и необузданная девица, с шипением отбивается от врачей. Глаза ее горят. Финник готов почти улыбнуться, видя ее, измученную, забитую, такую изломанную, что Джоанна в этом точно не признается, но живую. Живая. Девушка поворачивает голову, смотрит на него. Сначала ее лицо выражает радость, такую искреннюю и неподдельную, что мужчине кажется, что на мгновение на его глаза напал морок — Мейсон не умеет улыбаться так счастливо, с такой женской слабостью во взгляде, с невероятным облегчением. Но улыбка тут же сходит с ее лица, взгляд становится настороженным. Она бьет по руке очередного врача и дергается вперед, туда, к Финнику. Одэйр лишь качает головой. Не сейчас. Энни. Он должен найти ее. Мужчина разворачивается и тут же сталкивается с Гейлом Хоторном. Тот еще даже не снял с себя военную форму. Затянут в черный костюм, тяжелый, насколько может судить Финник. Через плечо переброшен автомат. Гейл лишь пальцами оттягивает ворот кофты из плотной ткани и смотрит прямо в глаза Одэйра. Мужчина кивает ему и хочет обойти, но останавливается, перехваченный твердой рукой. Ладонь у Хоторна мокрая. Пот. Он взвинченный, уставший. У него страшно напряжены мышцы. Финник недоумевает. Гейлу явно требуется отдых, но он стоит здесь и что-то хочет от него. — Быстро, Гейл, — бросает он сквозь зубы и засовывает руки в карманы своих серых штанов, а взгляд бегает по людям. Где же Энни? Хоторн смотрит за плечо Одэйра. Прямо на Мейсон, сидящую сейчас тихо, подтянувшую колени к груди. Ее взгляд буравит спину Финника, своего лучшего друга, вот-вот прожжет дыру ему меж лопаток. Гейл смотрит на девушку вопросительно. Та лишь отводит глаза и облизывает губы. Что ж, тогда мужчина мужчине. — Не ищи ее. Смысл слов доходит до Финника Одэйра не сразу. Он хмурится, стоя напротив Хоторна. Одного роста, оба высокие, широкоплечие, хорошо сложенные — они выглядят внушительно. Только Гейл едва опускает голову, а Финник смотрит на него диким взглядом. Вот-вот и вцепится в шею. Негоже приносить дурные вести. — Что? — наконец, открывает рот Одэйр. — Не ищи Энни, — повторяет Гейл, явно желая провалиться сквозь землю. — Ее здесь нет, — и смотрит с сочувствием в глазах. Лицо Финника меняется быстро. Хоторн уже готов защищаться, если Одэйр не сдержит себя, если набросится на него. Финник хочет что-то сказать, открывает и закрывает рот, его взгляд ошалело бегает по камню под ногами. — Мне жаль, — добавляет Гейл. И тогда Финник Одэйр смотрит на него. Гейл думает о том, что выглядел бы, наверное, таким же безумным, если бы потерял Китнисс. Эту дурную девчонку, которая не понимает всю силу и глубину его привязанности, все те чувства, что рвут ему грудь. Красавец из Четвертого Дистрикта похож на рыбу, выброшенную на берег. Он дышит тяжело, все не вынимая руки из карманов. Вены под его кожей дыбятся, словно сдерживают ярость и стылую боль. Линия челюсти так напряжена, что точно послышится треск кости. Финник и Гейл похожи на двух мальчишек, которым пришлось рано повзрослеть. Одного тяготит автомат за спиной и тяжелая форма, другой, кажется, сейчас сорвется. Стоят друг против друга. Молчат. У нас забрали детство и молодость. Джоанна лишь сидит и кусает нижнюю губу, не чувствуя, как очередная трубка иглой режет ее кожу. Она не видела. Лишь слышала выстрелы. Почти дохлая, почти добитая. Гейл Хоторн пришел за ней. Черт знает, почему. И реакция у нее была дикой, несуразной для нее самой. Она разрыдалась как дура, цепляясь за его предплечья ломкими пальцами, режа себе кожу ладоней о его грубую форму. Вот истеричка. Она до сих пор помнила вкус слез на своем лице, попадавший ей на губы. Такой соленый, он жег гортань, когда она слизывала его языком и проглатывала. — Тебе надо было идти за Энни, — вот так она сказала ему тогда. — Финник без нее сойдет с ума. Кажется, Джоанна Мейсон оказалась права. Она не знает, как умерла Энни Креста. В той какофонии звуков, мигающего красного света и ее полного безволия, так, что она висела на чужом теле словно мешок. Она ничего не могла. И это убивало. Хотелось материть саму себя. И, сидя в планолете, натягивая на худые и острые колени белую робу, кутаясь в наброшенный на плечи плед, она почему-то не могла оторвать взгляда от пола. И все думала, думала, думала. Финник, как же ты без нее? Гейл не виноват в смерти Энни Кресты. И Джоанна Мейсон не виновата. Ее убил Капитолий. Жестоко и беспощадно. Джоанна все поражается, как она осталась жива. Девушка знает, что Пит Мелларк изуродован. Скорее, душевно, чем физически. Она оказалась самой живой из всех. И иногда эта живучесть — проклятие. Умирать ведь проще. Не помнишь, не знаешь, не видишь, не мучаешься. А она ведь мучается. Сидит, смотрит на напряженные плечи Финника Одэйра и готова душу продать, чтобы ему стало чуть легче. Только так не бывает. Она как была слабой девчонкой, так ею и осталась. Лишь зубы скалить научилась, все гримасничает, а окружающие называют это агрессией. Как бы она хотела сдохнуть. Эгоистично донельзя. Но мир поимел ее знатно. И она готова послать его к черту. Финник срывается с места так быстро, что Гейл едва успевает увернуться, но все равно ощущает, как его плечо кусает боль — мышцы ноют. Одэйра даже не останавливает оклик Джоанны. Голос у нее сильный и звонкий, он отдается в барабанных перепонках. Мейсон прижимает ладони к лицу, словно давит такой типичный женский всхлип, а потом со всей силы ударяет врача. — Уберитесь от меня, — шипит она, и тон ее вибрирует чем-то страшным. — Сука, — сквозь зубы проталкивает врач. Парень какой-то. Джоанна лишь кривится, желая ему подавиться собственной слюной. И как они только пришли к такой жизни? К сплошной боли? К агрессии и жестокости? Живут лишь этим, да еще нравится. — Гейл, — тихо зовет она, и Хоторн делает шаг к Мейсон. — Как она умерла? — Джоанне нужно знать. Тотально необходимо. Она пальцами водит по своим рукам, ногтями натыкаясь на острые иглы, давит, причиняя себе боль, ощущая, как металл зудит под кожей, вот-вот вспорет ее. И порвать бы. Кровь, боль, гематомы, сломанные кости — это уже привычка. Так ощущаешь жизнь. — Безболезненно, — отзывается тот. — Получила пулю в голову. — Почему ты не пошел за ней? — в голосе Мейсон — укор. Гейл догадывался, что Джоанна не равнодушна к Финнику, пусть она и отмахивалась. Усмехалась, крутила пальцем у виска и смеялась. Одэйр — друг. Она повторяла это часто. Он никогда не слышал. Просто как-то увидел ее и Финника по капитолийскому телевидению и подумал о том, что что-то нефальшивое в этом прожженном мире есть. — Я думал о тебе. И правда же, пусть и смотрится бредом. Он не знал ее, но отчего-то спас. А она рыдала рядом с ним, видя этого мужчину впервые. Да, мужчину. Они так давно выросли. Джоанне кажется, что та тонкая нить, что совершенно нежданно связала их, теперь вряд ли порвется. Так оно бывает, правда же? Видишь человека и уже доверяешь. Просто знаешь, что ему можно доверять. А Финник все бежит и бежит. Сбивает людей на ходу. Ощущает, как горят легкие, словно их кусает раскаленным железом, чувствует давление в горле. Горькое и вязкое. Ему жжет глотку, ступни зудят, мышцы вот-вот затрещат, лопнут, как перетянутая тетива. Но он не может остановиться. Не думать. Лучший вариант. Просто бежать. Сбить себе пятки в кровь, ощутить, как не хватает воздуха, как вены режут кожу. Финник Одэйр падает на колени где-то в дальнем коридоре, так далеко, так глубоко, что нигде нет ни одной живой души. Он подползает к твердой стене и приваливается к ней спиной. Грудь его ходит ходуном, руки трясутся страшно. И в чем причина — эмоции или бег — он не знает. Просто сидит, дышит, слушает бешеный стук сердца за грудиной. Внутри — пустота. Даже не боль. Просто ничего нет. Как нет и Энни. Он пытается вспомнить ее лицо, нарисовать черты в сознании, ее улыбку, ее глаза, длинные локоны. Образы приходят размытыми и неясными. И Финник понимает, что теряет даже память о ней. У него не осталось ничего. Ни вещей, ни ее улыбки. Его словно накрывает колпаком, выветривая Энни Кресту из его жизни. Это все треклятая война, долбаная революция, все эти суки. Финник приходит в себя, когда понимает, что долбит кулаком по полу. Рука его ободрана почти до кости. А он все бьет и бьет по серому камню. И ревет. Мужчины не плачут, так, кажется, говорят? Бред, стереотипы. Мужчины плачут, воют как раненые волки. Одэйру дерет грудь лютое чувство. Ярость. Злоба. Едкая ненависть. У него болит все тело от долгого бега, горит рука от нещадных ударов, и соленая влага по лицу. Ему хочется убить кого-нибудь. Задушить. Энни была хрупкой и тонкой, женственной и очаровательной. Такой беззащитной. Он боялся к ней прикасаться, а теперь ее просто нет. Какие же твари, просто бляди. Мужчина давится воздухом, спертым в глотке, распухшей и зудящей едкой болью. — Финник, — голос тихий, чуть хриплый. Одэйр поднимает взгляд. Она стоит босая. Все ее руки в темных отметках — то синяки, то следы от медицинских игл. Голова бритая. Тело худое. Он видит кости, когда белая ткань липнет к каждому косому изгибу. Джоанна выглядит страшной. И пошла зачем-то за ним. Мужчина молчит, изучает ее, как-то равнодушно, почти бездушно, словно в нем происходят тотальные изменения. — Почему ты всегда выживаешь? — вдруг спрашивает он, а девушка так и открывает рот. Злой, жестокий вопрос, порожденный сумасшедшей болью внутри. — Почему ты такая живучая, а, Мейсон? — она продолжает молчать, не в силах вымолвить ни слова, слишком задетая и оскорбленная такими словами. Она не ждала услышать их от Одэйра. Никогда. Но все в этом мире меняется. — Знаешь, чего я хочу? Чтобы сегодня сдохла ты, а она жила. Джоанна Мейсон стискивает руки в кулаки, все ее тело дергается, как от сильного удара, такого трескучего, что ей ломает кости. Лицо ее остается бесстрастным, лишь бледнеет с удивительной скоростью. Человек, который сидит перед ней, скрючившись на холодном полу — это не Финник Одэйр. У него красивые глаза, но сейчас такие безжалостные и полные боли. Она видит, как напряжены его мышцы, будто сухожилия лопаются под кожей. Джоанна никогда не думала, что ей может быть так больно. Но сейчас — не просто боль. Ее ломает всю, трогает каждый орган, шевелит каждую кость. Она чувствует себя мешком, набитым кровью и мясом. Зачем ты так? Но она не спрашивает. Лишь почему-то всхлипывает. Руки ее дрожат. Финник — не тварь и не ублюдок. Никогда таким не был. Просто он сорвался. Она понимает. Но ей так больно. Пустое место. Все эти чертовы годы она придумывала себе что-то, какую-то дружбу, а вот она, дружба, в крови, боли, агонии и грязных словах. Сдохни, Мейсон. Иди, вали, подыхай. Это почти отвращение — жалеть себя. Но Джоанна закрывает глаза. И ее сил хватает на один единственный вопрос. — Я не Энни, да? — И никогда ею не была. Вот так вот. Тогда девушка разворачивается и уходит, оставляя мужчину одного, один на один с собственными чувствами и болью за грудиной, там, где должно быть сердце, но там, кажется, окровавленный кусок мяса. Наверное, он пожалеет. Но не сейчас. Наверное, он попросит прощения. Но простит ли она его? Часы растягиваются в дни, дни превращаются в года. Время ползет словно улитка, придавленная тяжелой раковиной. Джоанна позволяет втыкать в себя какие-то трубки, поить лекарствами. Она слабо реагирует на вопросы, обращенные к ней. Ей почему-то так тяжело справиться с болью, сидящей внутри. Это даже как-то ненормально. Гребаный Финник Одэйр никогда не был ее. Этот человек не заслуживает, чтобы она сидела и думала о нем. Он оскорбил ее. Обидел. Пожелал смерти. Как она может думать о нем? Но эта дикость происходит. Мейсон рада видеть лишь Гейла. Он вызывает улыбку на ее лице, словно приучает жить. Иногда касается теплой ладонью ее головы. Девушке кажется, что она знает его все долгие года своей жизни, и она даже позволяет мужским пальцам провести по ее руке ласкающим жестом. Но когда Гейл уходит, мысли о Финнике возвращаются. Замкнутый круг. Финник Одэйр приходит к ней первый раз спустя неделю, когда ее вот-вот отпустят из медицинского отсека. — Джоанна, — тихо, осторожно и бесконечно виновато. Мнется около ее койки. — Пошел на хуй, — отзывается она, выставляя средний палец, демонстрируя мужскому взгляду всю остроту ее узлов в фаланге. И Финник уходит. Он возвращается снова в тот день, когда она покидает палату, вставшую ей уже поперек горла. Она говорит с Гейлом, улыбается ему, собирает свои жидкие вещи. Одэйр смотрит на эту картину и внутри что-то режет ножом. Остро и так больно. Джоанна замечает его в дверях, замирает, смотрит. Ее губы едва размыкаются, будто девушка собирается что-то сказать, но потом она поворачивается к Хоторну. И говорит. Финник понимает ее просьбу. — Выстави его вон. Одэйр лишь поднимает руки ладонями вверх, когда рядом с ним ровняется Гейл. — Ухожу, — бросает он, не желая навязываться, но, как ни странно, мужской голос его окликает. — Финник, — говорит Хоторн. — Я не знаю, что ты натворил, особенно за такой короткий срок. Но ты ей нужен. Больше, чем я. За меня она просто цепляется. Я не дурак, и я это вижу. Проходил уже такое, — и горечь в его словах, замирает отвратительным вкусом на языке. — Просто знай это. Мужчина благодарно кивает. Он жалеет, бесконечно жалеет обо всем том, что так бесчеловечно, жестоко, почти с капитолийским тоном бросил ей в лицо. Эмоции — страшная штука. Они лишают рассудка, обрывают разум, заставляют совершать бездумные вещи, которые, зачастую, невозможно исправить. Но в его случае шанс есть. Он видит ее глаза, и всю ту боль, что копится в них. Он повел себя как скотина. Как последняя мразь. Он сказал ей такое. Финника самого от себя тошнит. И ведь это была ложь. Бесстыдная ложь. Энни умерла и ее не вернуть, как бы слезы не жгли глаза. А Джоанна живая, поломанная, но живая. И она нужна ему. Даже не так. Она — это все, что у него осталось. В третий раз он находит ее на самом верхнем этаже. Добраться сюда не так просто. Надо преодолеть вереницы ступенек да еще в наглую игнорировать распорядок дня в Тринадцатом Дистрикте. Но сейчас уже поздний вечер. В сгущающихся сумерках помещение похоже на мрачный фамильный склеп, который всегда находится рядом с родовым замком. Стены голые, обшарпанные, под ногами валяются куски камня, около стены стоят початые банки краски. Видимо, здесь идет ремонт, и это помещение потом хотят подо что-то использовать. Но пока оно выглядит совершенно неприглядным и будто осиротевшим. Финник находит Джоанну рядом с большим окном. Она сидит на подоконнике в серой бесформенной одежде, болтает одной ногой в воздухе и курит. Где она достала сигареты, Одэйру неведомо. Койн, если узнает, будет вне себя. Алкоголь и никотин здесь, в Тринадцатом Дистрикте, под строжайшим запретом. Мейсон даже не поворачивает голову, когда мужчина подходит к окну. Она лишь лениво наблюдает, как окружающий лес проваливается в темноту, и очертания деревьев принимают какие-то причудливые, пугающие формы. — Зачем явился? — все же хрипит она. — Извиниться. — Бесполезно, — говорит Джоанна и стряхивает пепел куда-то по ту сторону окна. — Прости меня. — Уходи. — Прости меня. — Уйди. — Прости меня. — Уйди! — Прости меня. — Оставь меня в покое! — и тогда она поворачивает голову, смотрит на него. Света почти нет, лишь карминовый огонек сигареты во тьме. Но Финник различает, как блестят ее глаза. Слезы, наверное. Странно, что Джоанна Мейсон стала так много плакать. — Уходи, Финник. Пожалуйста, — просит она. — Нет, — качает он головой и слабо улыбается. — Прости меня, Джоанна. Я повел себя как скотина. Прости меня. И тогда она ударяет его ладонью в грудь, со всего размаху. Сигарета исчезает из ее пальцев, унесенная ветром. Девушка бьет его ладонями со всей силы, скопившейся в ее сухопарых руках, истерзанных медицинскими иглами и болью, застрявшей в самой кости. Финник лишь морщится от ее удара. — Прости меня, Джоанна, — упрямо повторяет он. Удар обжигает его щеку. Звонкий. Режущий. Мейсон стоит уже на полу, и ей приходится задрать голову, чтобы видеть его глаза. Щека горит, но мужчина даже не дергается. — Прости меня, — шепчет он, и вдруг чувствует, как материя на его груди собирается — Джоанна сдавливает ее пальцами. Горячий лоб упирается в сгусток его мышц. Девушка стоит и тяжело дышит. — Не смей, — проталкивает она слова через горло, — никогда больше не смей говорить такое. Даже когда тебе так больно, как было в тот раз. Ты меня понял, Одэйр? Он улыбается. Практически счастливо и точно облегченно. Она простила его. Да иначе и быть не могло. Они связаны давно. Нерушимая дружба, доверие и легкий флирт — так всегда было между ними. И так будет. Они сидят на окне. Джоанна прислоняется спиной к груди Финника, снова курит, греясь о теплое мужское тело. Он смотрит куда-то вдаль, на шепчущий лес. Потом наклоняется и оставляет влажный след своих губ на ее голом черепе. Девушка лишь морщится. Она не любит нежность. Мужскую, дружескую, любую. Просто не любит. Финнику иногда кажется, что она просто не знает, как себя вести, вот и кривится каждый раз. — Тебе больно? — вдруг говорит она, делая затяжку. — Да, — глухо отзывается он, и его голос тут же садится на несколько октав. — Ей было легче всего, — произносит Джоанна, — им нравилось сопротивление. Она не сопротивлялась. Поэтому ее быстро оставляли в покое. И умерла она быстро. Один выстрел и все. Мейсон замолкает. Лишь ярко-оранжевый огонек мелькает в темноте. Финник тоже молчит. Он боится думать об Энни, чтобы не всколыхнуть в своей душе страшные и лютые эмоции, снова сделать какую-нибудь дурость. Он боится спрашивать Джоанну о том, что было с ней, потому что знает, что с его подругой забавлялись долго и сладко. Твари. Она ведь никогда не будет покорной. Но Мейсон бесстрастна, лишь сильнее вжимается в его грудь, когда рябь ночного воздуха влетает в окно без рамы. — Как ты с этим живешь? — спрашивает он и отбирает сигарету, чтобы затянуться хмельным никотином, позволить отраве проникнуть в кровь. Джоанна жмет плечами. — Сначала было хреново. Потом привыкла. Я ведь живучая тварь, как ты сам сказал. — Джоанна… — Да забей ты. Я знаю, что даже в тот момент ты так не думал. Тебя ели эмоции. — Я тебя обидел. — Я — не кисейная барышня, — кривится она, выпутывается из его рук, ежится, когда ночной воздух касается ее кожи, и спрыгивает на пол. — Идем. Джоанна Мейсон лукавит. Она говорит, нагоняет безразличие, даже косо улыбается, подначивает мужчину. Все почти так же, как и прежде. Но она все еще видит боль в глубине его зрачка. Смерть Энни Кресты не останется бесследной, не пройдет как морок или наваждение. Иногда она думает, что сама является тем якорем, который держит Финника на месте, не позволяет сойти с ума. Наверное, она больно много на себя берет, больно много о себе думает. Но Джоанна кое-что понимает. Многое изменилось. Изменилось и внутри нее. Теперь Джоанна Мейсон знает одну вещь. Финник Одэйр для нее больше, чем просто друг. Много больше. И это сулит лишь одну беду.