По золоту мелом

В Тринадцатом Дистрикте все серо. Стены, пол, потолок, одежда и даже сами люди. Лица их вытянуты, морщины залегают меж бровей, испещряют лоб, и черты так искажаются. Чем-то болезненным, острым. То ли скорбью, то ли горечью, то ли тоской. Джоанне не нравится здесь находиться. Она даже шутит, что в камерах Капитолия было интереснее. Там были хоть какие-то развлечения. Пытки, кровь. Здесь же — все так тускло, люди как по одной мерке, мир отлаженный, подчиненный порядку, набитому на ее руке. Мейсон прячет сигареты в кармане серых штанов, ночью часто поднимается наверх, смолит их там одну за одной, часто смотрит куда-то вдаль. Ей паршиво. И она это скрывает. Лишь Финник видит, что с ней происходит на самом деле. Он всегда присоединяется к ней ночью. Сигарет не просит. Хороший мальчик. Таким курить не пристало. Он просто сидит на холодном камне и наблюдает за девушкой. Джоанна хрупкая. Но эта хрупкость не та, что естественна для женщины. Эта хрупкость ядовита и надломлена. Словно по всей фигуре бегут трещины. Глубокие и черные, сияют темнотой. Одэйру кажется, вот дотронься до нее и рассыплется тут же. В прах. В тлен. И все сигарета мелькает меж ее пальцев. Тонких-тонких. Наверное, Мейсон раздражает, что она стала так слаба, что может дрогнуть, что лишилась былой силы. Ее руки, и без того сухопарые, сейчас смотрятся иссушенными ветками деревьев. Мослы во всем теле торчат так сильно, что можно порезаться. Когда Финник становится у девушки за спиной, ее сигарета едва замирает, а голова чуть вскидывается. — Что ты делаешь? — хрипло спрашивает она. — Тебе холодно, — просто отвечает он, прижимая девушку к своей груди, ощущая, как у нее заледенели руки, как кожа чуть ли не покрылась инеем, впитав в себя ночной мороз. А Джоанна лишь хмурится. Она не чувствовала низкой температуры, пока не ощутила теплого чужого человеческого тела. И ей странно, мутно. Она почти дергается, не стремясь принимать чью-то близость. — Джоанна, — и она слышит в мужском голосе улыбку, — я не кусаюсь. — И от этих слов она расслабляется. Финник отдает прежним собой. Хотя окружающим заметен его затравленный, резкий взгляд, движения невпопад. Иногда он задумывается надолго, просто будто подвисает где-то там, не здесь. А потом неизменно трясет головой, и волосы его, отросшие чуть длиннее, чем положено, и появившаяся щетина — все это придает ему несколько разбойничий, шальной вид. Иногда от него пахнет безумием. Но не большим, чем от самой Джоанны или Китнисс. Хуже лишь Питу Мелларку. Но о нем Одэйр старается не думать вообще. Хватает воплей, иногда доносившихся из медицинского отсека, да бледного лица Эвердин с запавшими глазницами и бескровными губами. Наверное, смерть была бы лучше. Наверное, он — счастливчик, что не мучается так. Ему ведь просто не оставили выбора. Да и в любом случае, у него есть Джоанна. Эта странная девчонка, которая и на девчонку-то не похожа. Но, как это ни парадоксально, сейчас, в бритой, острой, худой — он видит в ней женского гораздо больше, чем раньше, даже когда она провокационно обнажалась и стреляла глазами. Сейчас в ней затаенная слабость тела и души. И такой он не видел ее никогда. Завтрак, обед и ужин в Тринадцатом Дистрикте всегда по расписанию. Опоздаешь — останешься без еды. Аксиома, золотое правило. Джоанне плевать будет она есть или нет. Зато не плевать Финнику. Он тянет ее в столовую, что-то говорит, она лишь раздраженно качает головой и сверкает на мужчину недобрым взглядом — он запретил ей идти наверх, курить. Никотин вреден. А то она не знает? Вреден, да. Но так легче. Ей нужно, необходимо, просто надо. Она почти грубит Одэйру, но тот ловко закрывает ей рот ладонью. Вот же! У Джоанны не хватает слов. Мейсон с громким стуком ставит свой поднос рядом с Гейлом и Китнисс. Оба синхронно поднимают головы. — Здорово, — хмыкает Джоанна, — солдат, Двенадцатая, — салютует она и падает на жесткий стул. Рядом садится Финник. Он просто кивает друзьям, и взгляд его на мгновение задерживается на Китнисс. Та спешно отводит глаза. Во взгляде Одэйра, направленного на Эвердин, странное чувство. Не жалость, нет. Китнисс не любит, когда ее жалеют. И даже не сочувствие. Что толку сочувствовать? Ситуация от этого не изменится. Финник просто понимает. У него самого в груди — сочащаяся рана, края ее уже чуть зарубцевались. И мужчина не знает, что бы с ним было, если бы не эта девчонка, чей острый локоть сейчас упирается в его руку. Странно, но Джоанна Мейсон рождает там, за грудиной, ту же нежность, что и Энни Креста. Это чувство различается на пару октав. Но он ощущает, как оно забивает грудь до отказа, стоит только бритому черепу мелькнуть в серой толпе. Глупо, наверное. Странно. Непривычно. Но Финник мирится с тем, что так бывает. Друзья на то и даны. У Китнисс же есть Гейл. Хотя она старается быть сильной. Но он видел, как они ходили на охоту пару раз. И после таких прогулок, принеся тушки животных, девушка сияла, словно ее отполировало солнце. В такие моменты ей становилось легче. А иногда внимательный Финник замечал кое-что еще. Ее тихие разговоры с Хеймитчем. И тогда стоило задаваться вопросом, кто на самом деле удерживал Эвердин на плаву: Хоторн или Эбернети? А может и сразу оба. — Финник, — настойчивый голос повторяет его имя уже третий раз. Мужчина понимает это по той интонации, с которой практически шипит Джоанна. — Ты вообще здесь? — ярится, злится, раздражается. Чумная она какая-то. — Да? — он вскидывает на нее глаза и смотрит, улыбаясь одними зрачками. Хитро так, ласково. И Мейсон неизменно теряется под его таким взглядом. Раньше он так никогда на нее не смотрел. — Тренировки, — и кивает головой на Китнисс, — наша золотая девочка говорит, что начинаются усиленные тренировки для тех, кто хочет быть солдатом на войне. Я хочу и собираюсь тренироваться. А ты? Мужчина совсем не удивляется. Для Джоанны это так очевидно, так просто. Для нее вся жизнь — война, припорошенная кровью, болью, изувеченными телами и свинцом в груди. Она умеет убивать. И тянется к этому. Только вот чем он сам лучше? Его учили убивать. Вряд ли он, как и Мейсон, умеет что-то иное. И поэтому Финник задумчиво кивает: — Да, конечно. Должны же мы на что-то сгодиться. Его слова кажутся нормальными, может чуть циничными, но не такими, на которые стоит обращать внимание. Только вот Джоанна и Китнисс кидают на него быстрые взгляды, даже Гейл понимает. Победители — это такой особый вид человеческой расы, недолюди, недочеловеки. Исковерканные, изуродованные, израненные. У них нет понятий о нормальной жизни, лишь битая душа. Никто из них не приспособлен жить так, как живут все. Вставать по утрам, готовить завтрак, идти на работу, целый день проводить либо в душном офисе, либо на фабриках или заводах, либо где-то еще, где есть нормальная, человеческая работа, а не тот рабский труд, который активно пропагандирует Кориолан Сноу. Победители не знают, что значит жить обыденной жизнью. Сначала их коверкают Игры, забирают детство, собственную человечность, простые желания вроде стремления влюбиться или выйти победителем в детской игре. У них иные игры. И имя им Голодные. Потом победители попадают в череду бесконечного маскарада, карнавальные краски пластмассовой жизни, и тогда зависимы становятся все. Хеймитч говорит, что победителей нет, есть лишь выжившие. Финник готов с этим поспорить. Выживших нет. Если лишь искалеченные и изуродованные, живые физические, но мертвые душой. — Пошли, — женская рука опускается на его плечо, сдавливает. Мягче, чем должно быть. Одэйр давит улыбку. Даже Джоанна меняется. Он встает из-за стола и идет вслед за девушкой. Подносы приземляются на стол рядом с раковиной. Работники столовой уберут, а Мейсон уже пробирается сквозь серую толпу. Финник отодвигает рукой какого-то мальчишку, стараясь не потерять из виду свою подругу. А может не все так хреново, как ему думается? Они ведь помилованы миром. Изуродованы, но все еще способны жить и бороться. Они – те, кто способен обеспечить мирную жизнь будущим поколениям. Пусть они полягут на этой войне, станут теми столпами, на чьих костях будет построен будущий мир. Это ведь благая цель, до чертиков благородная. Но Финник Одэйр не может иначе. Это — его суть. И когда он нагоняет Джоанну, то улыбается так странно, светло, той самой искренней, настоящей улыбкой, что бродила по его губам, когда он еще жил в Четвертом Дистрикте. Джоанна смотрит на мужчину подозрительно, но он лишь беспардонно обхватывает ее рукой за плечо. Девушка аж пискает от неожиданности. — Финник, — шипит она, прижатая к его теплому боку, зажатая твердой рукой. — Знаешь, мне кажется, что у нас есть шанс надрать задницу Сноу. — И вогнать туда топор, — фыркает она, все еще напряженно дергаясь в его руках. Странный он какой-то. И опасный для нее. То, во что он вкладывает дружбу, видится ей нечто иным. Глупо-то как. Джоанна Мейсон быстро понимает, что ни на что не способна. Тело ее ноет от любого усилия, мышцы натужно звенят, отзываются саднящей болью. Ноги, руки, шея, плечи, живот — все наливается свинцом, тянет к земле. Девушка фыркает, шипит, ярится до чертиков, сжимает зубы. Но костяшки болят, вот-вот покроются трещинами, а пот застилает глаза. Ее тело отвыкло. Оно слишком болит от любого напряжения. Джоанна падает на скамейку, цепляясь затянутыми в марлевую ткань ладонями, за дерево. Кожа горит от ударов о грушу, икры дрожат, воздух из груди со свистом. Мейсон чувствует себя покалеченной куклой, изорванной садистскими детскими ручонками. Она все сидит, все дышит и угрюмо смотрит на зал. Китнисс Эвердин чувствует себя не лучше. Эта мысль доставляет отравленное удовольствие. Символ революции лишилась быстроты и отточенности движений, покрылась пленкой хрупкости. Видимой и явной. Но Китнисс не сдается. Джоанна лишь проводит тыльной стороной ладони по лбу и, наверное, впервые радуется тому, что у нее почти нет волос, не считая того легкого, будто младенческого пушка, который стал слабо пробиваться на черепе, обтянутом тонкой кожей. А потом Мейсон замечает Финника. Да так и остается сидеть, ровная, прямая, не в силах отвести от него взгляда. Она не знает, в чем причина. То ли в том, что он находится в прекрасной физической форме, которой впору завидовать, то ли потому что он — мужчина, который ей нравится. Джоанна не лжет самой себе. Незачем. Стоило признаться в этом несколькими годами раньше, но девушка будто чего-то боялась. Может, дело было в Энни, в том, кем она являлась для Одэйра. И ведь это было бы практически кощунственно — сказать себе да в сердце, глубоко внутри, принять тот факт, что Финник Одэйр ей нравится совсем не как друг. И вот Кресты нет. И говорить проще. Хуже ведь не будет. Наоборот, этот мужчина стал в разы привлекательнее. Да и не только для нее. Мейсон не слепая. Финник Одэйр слишком хорош, чтобы женские глаза не пожирали его даже во время войны и революции. Жизнь не остановить, не остановить естественные людские чувства, рождающиеся в душе под гнетом пуль, взрывов и смертей. Жизнь всегда побеждает. А Джоанна лишь кривится, слыша шепот двух девиц о том, как же Финник прекрасен. И путается с ней. Мужчина замирает, поворачивает голову и встречается взглядом с Джоанной. Та улыбается, салютует ему. Он давит улыбку в ответ. Красивую, обаятельную. Девушка лишь сжимает ноги, чтобы мышцы под кожей не ходили ходуном, и смотрит едва грустно. Она ведь все понимает. И даже убить себя хочется за это чертово понимание, за знание, что выше ее сил. Когда Финник начинает отжиматься, Джоанна встает на ноги и покидает тренировочный зал. Сегодня ей здесь делать больше нечего. Тело протестующе вопит при каждом шаге. Какая же хрень. Через неделю нагрузки становятся выносимыми. Мышцы скулят, скрипят и ноют, но эта болезненность становится почти нормальной, привычной. Джоанна проводит в тренировочном зале практически все сутки. Она лишь завтракает и ужинает, а все остальное время умывается потом. Мускулатура крепнет. И она уже даже позволяет себе небрежно и лениво валяться на матах, стоящих вдоль стены. Иногда Финник дразнит ее, вызывает на шуточный поединок, и всегда побеждает, валя ее лопатками на жесткую поверхность. Только вот у Мейсон есть маленькая тайна. Она хочет, чтобы он побеждал каждый раз. Чтобы чувствовать его близость, когда мужское тело над ней, когда она видит его лицо столь рядом. Это слабость, женская дурость. Ей бы встать, оттолкнуть его, ощетиниться, но вместо этого она лежит, ждет, когда он сам оттолкнется руками и сядет. Однажды, это длится так долго, что ей спирает горло, и она отворачивает голову, чтобы не выдать ненужные, лишние эмоции. Финник слишком внимательный. Джоанна не хочет, чтобы он что-то понял. Жалость ей ни к чему. Китнисс Эвердин все больше занимается с луком, специально разработанным для нее Бити. Иногда приходит Гейл. Бьет грушу, а потом долбит стену свинцовыми пулями из пистолета. Стреляет он так остервенело, что Джоанне становится не по себе. Похоже, в Тринадцатом Дистрикте нормальных попросту не осталось. Она видит, как Финник сжимает ладонью рукоять трезубца. Его излюбленное оружие, прекрасное и опасное, как и он сам, в руках Одэйра становится смертельным. Это пляска света и тени, человека и воздуха, свист стали. Это завораживает. Финник Одэйр не даром считается одним из самых ярких победителей Голодных Игр. Не только благодаря своей внешности, но, в первую очередь, тому огню и жару, что идут из его груди, той силе, которой наливаются мышцы. Но Мейсон забывает даже об Одэйре, когда видит топоры. Деревянные ручки будто слиты под ее ладони, под каждый изгиб пальца. Такие ладные, правильные и верные. Это ее. Это для нее. Наверное, она действительно чокнутая девица, но она с наслаждением думает о том, как отточенная, острая сталь войдет в плоть миротворцев. И тогда душа ее запоет. И всадит еще раз, и еще. Так, чтобы осталась лишь кровавая каша. Война — это замараться по самые локти, умыться кровью, испить ее до дна. И девушка этого не боится. Джоанна Мейсон боится кое-чего другого. — Слышала? — спрашивает Финник, когда они ночью сидят на уже знакомом окне. Она — забравшись с ногами, выставив вперед свои худые колени. Он — привалившись плечом к каменной раме, ступнями на земле, покрытой известковой пылью. — Койн разрешила Китнисс и Гейлу охотиться несколько раз в неделю, а нам с тобой пару часов заниматься на воздухе. — Правда что ли? — Джоанна ведет головой и ловит в темноте взгляд мужчины. Тот кивает. Она хлопает себя по карману, в котором таится пачка сигарет, но все же не вытаскивает ее. Сегодня не хочется курить. — Да, — подтверждает Одэйр, хмыкает и давит затылком на стену. — Предлагаю устроить пробежку. Два часа в разгар дня нам хватит. Мы слишком привыкли к затхлому воздуху в помещении тренировочного зала. — Боишься, что легкие не выдержат свежести? Финник не видит, но чувствует, как в женском голосе плещутся смешинки. Он поворачивает голову и смотрит на фигуру напротив. — Я просто хочу быть готовым ко всему, — и сказано таким максимально серьезным тоном, что Джоанна аж ведет плечами. Неприятно, как-то не по себе. Они стараются не говорить о том, что было. Он молчит про Энни. Она не обсуждает Капитолий. Они лишь рассуждают о тренировках, о том, как именно Койн решит распорядиться солдатами, куда закинет их. На войну, само собой. На отупительную бойню с миротворцами. Финник и Джоанна говорят об этом просто, как в мирные времена люди рассуждают о походе в магазин за продуктами. Им словно безразлично. Лишь когда Мейсон свешивает ноги и замирает на мгновение, фигура ее изгибается болью. Глухой, забитой. И с языка Одэйра чуть не срывается неправильный вопрос. Но вот девушка уже спрыгивает на пол, и зычный отзвук удара ботинок о камень разносится по всей комнате. Завтра им обоим предстоит новый день. Финник оказывается прав. Альма Койн благородно, почти по-отечески улыбаясь, выпускает их на волю. После бесконечной череды серых полутонов и оттенков, видеть солнце странно. Джоанне слепит глаза. И она прикрывает их рукой, моргает, привыкая к тому, как солнце ласкает землю. Огромный, живой, пестрый мир кажется ей чем-то эфемерным, словно какая-то броская картина художника-сюрреалиста. Мейсон вращает головой, выхватывая взглядом и стволы деревьев, и землю под ногами, и качающиеся зеленые кроны, и яркие радужные точки каких-то цветов. — У нас два часа, — напоминает Финник, — не забывай, что тут летают планолеты Капитолия. Мейсон лишь кивает. Она все помнит, все знает. Но сейчас, привыкшая к подземной заколоченной жизни, в реальном мире она чувствует себя как-то неуместно. И снова трясет головой. На них по-прежнему та же серая форма. Иной одежды в Тринадцатом Дистрикте нет. Но Джоанна уже не жалуется. Она лишь закатывает рукава и чуть подкатывает штанины, обнажая полоски кожи. Худые кости торчат колючими остриями. Несмотря на то, что ужас Капитолия закончился, тело еще никак не может пойти на поправку полностью. Иногда девушке кажется, что болезненная худоба и хрупкость въелись в ее плоть. Финник и Джоанна выбирают себе площадь, отмечают взглядом деревья, намечают маршрут, а потом начинают бегать, стараясь не уклоняться от заданного ими же самими курса. Сначала это легкий бег, потом трусца, а потом они начинают носиться наперегонки. Джоанна вырывает победу пару раз, вскидывает кулак вверх и так заливисто хохочет. Солнце ласкает ее лицо, крутые черты и большие глаза. Финник улыбается, засовывая руки в карманы и позволяя ветру теребить свои бронзовые волосы. Они бегают снова, и тогда побеждает Одэйр. Легко, играючи, словно по-доброму насмехаясь над ее силой. Джоанна лишь гневно сводит брови. Они вдруг становятся так легки, столь беззаботны, будто война черной тучей не висит над их головами, будто в любой момент небо не может прорезать рокот капитолийского планолета. Это словно наивысшая форма счастья. Она пьянит, окрыляет, дарит свободу. Девчонка и мальчишка, те самые, которыми они должны были быть несколько лет назад, когда их жизнью завладели Игры. Но окунуться в детство никогда не поздно. Когда Мейсон запинается ногой о торчащую корягу, то хватается за руку Финника и утягивает того с собой на землю. Когда Одэйр падает спиной, лопатками ударяясь о камень, с его губ слетает тихая ругань. Джоанна приземляется сверху, чуть не стукаясь носом о мужской нос. — Какая ты неуклюжая, — тянет Финник, касаясь пальцами затылка. Ничего нет. Лишь череп звенит от удара. — Прости, — говорит она, ерзая на мужском теле, стараясь слезть и заезжая локтем куда-то ему по ребрам. Тогда чужая рука обхватывает ее предплечье, и так они замирают, потому что оба осознают, насколько интимно и близко находятся друг к другу. Джоанна нервно сглатывает. Еще никогда так рядом она не видела его лицо. Не могла столь внимательно рассмотреть его красивые глаза. Они странного цвета. Море смешалось с небом, рождая на свет непередаваемый оттенок. У него необычные, удивительные глаза. И как многие мечтали о том, чтобы они смотрели с любовью, заботой и нежностью. Но так Финник Одэйр смотрел лишь на Энни Кресту. Она видит линию его рта и раздувающиеся ноздри. Джоанна поддается чему-то неведомому внутри и так легко прикасается пальцами к его щетине. Колючая. Раньше ее у него никогда не было. Капитолий не позволял. Мейсон старается спрятать улыбку меж губ, но выходит с трудом. Она чувствует, как мужские руки обнимают ее, теплые ладони лежат на плечах, одна скользит выше, туда, к позвоночнику. Она не знает, во что они играют и к чему это приведет. Она лишь знает, что хочет склониться и поцеловать его. Ей совсем невдомек, что Финник видит в ней такую ярую надломленность, боль в глазах, слепые женские желания, так безжалостно раздавленные много лет назад. Он испытывает полную сумятицу чувств, лишь гладит ее спину пальцами, чувствуя, как тело на нем слабо дрожит. Джоанна Мейсон изменилась навсегда. С резким хлопком сорвало в ней что-то и более не вернуть. Не поможет ни агрессия, ни лютость, ни отборные маты сквозь зубы. Она стала для него другой. И тогда это происходит. Девушка вздрагивает всем телом, когда сверху падают первые капли. Они бьют мужчину по лицу, расползаются прозрачными кляксами, стынут на его щеке. А ее глаза расширяются от ужаса. Он с удивлением наблюдает, как радужку полностью закрывает зрачок, как она дергается, и лишь его крепкие руки удерживают женскую фигуру на месте. Капли дождя тарабанят по напряженной спине, и Финник озадаченно наблюдает, с какой скоростью меняется выражение лица Мейсон: от удивления до страшной паники. — Джоанна? — тихо и осторожно. Но у нее хватает силы вывернуться из его рук. Мужские ладони становятся скользкими из-за дождя. А она вскакивает на ноги и несется во весь опор к Тринадцатому Дистрикту. Дождь слабый и скоро пройдет. Но фигура в сером уже исчезает за деревьями. Одэйр садится и трясет своими мокрыми волосами, он запрокидывает голову и ловит звонкие капли лицом. Одурительное ощущение. Он уже и забыл, что такое природная вода, даже эти слезы неба. Он скучает по морю. И поведение Джоанны впивается сосущим чувством, бьет куда-то под ребра. Мужчина нутром чует — дело в Капитолии. Что эти суки сделали с ней, если она так панически реагирует на обычный дождь? К тому моменту, когда Финник встает с земли и отряхивается от грязи, дождь почти заканчивается. Вспышка. Мимолетная и ничего не значащая для него, принесшая лишь еще одну порцию истого удовольствия, живого воспоминания жизни. Но эта вспышка родила в Джоанне Мейсон такой страх, что на миг самому мужчине стало больно. Что за чертовщина? Финник ищет Джоанну весь день. Но эта девчонка словно сквозь землю провалилась. Он спрашивает у Гейла, но тот лишь качает головой в ответ. Жмет плечами и Китнисс. Хеймитч фыркает и интересуется, не видел ли он тут бутылку спиртного. Сухой алкоголик. Финник даже спрашивает у Крессиды, но та отвечает так же, как и все. Джоанны нигде нет. Одэйра это пугает. Она в действительности ненормальная. Она ведь может сотворить что-то запредельное, какой-то сумасшедший поступок, о котором можно будет потом лишь сожалеть. Ночью Финник поднимается на верхний этаж, но окно пустует, и мужской нос не чувствует запаха никотина. Мейсон не было и здесь. Ровно в полночь Одэйр ее все же находит. Девушка забилась в один из дальних углов медицинского отсека. Сидит на полу, ноги согнуты в коленях. И вокруг нее блестит что-то металлическим цветом. Сидит она здесь, судя по всему, уже долго. Финник хмурится. Проходит вперед, сползает по стене рядом с ней. Джоанна не реагирует, не шевелится. Он чуть подается вперед, поддевает пальцами металл, лежащий на полу. Это шприц. Именно его игла привлекала внимание мужчины. Одэйр поднимает с пола пустую ампулу, вертит ее в руках, ища текст, напечатанный мелкими буквами. И вздрагивает, когда слышит поскуливание. Так бы выли призраки, если бы они существовали. Кто-то скулит и скулит, а потом вдруг начинает выть, почти реветь. Финник ежится. Не трудно догадаться, кто издает эти звуки. Пит Мелларк. Но мужчина лишь втягивает носом воздух и, наконец, находит название лекарства. Вот же дура. Он швыряет ампулу на пол так, что она бьется на осколки. И поворачивается к Джоанне, резко хватая ее за руки, вытягивая их к себе, видя исколотые предплечья. — Морфлинг? — шипит Финник, — сдурела? Она слабо сопротивляется, но мужские пальцы крепко держат ее руки. — Ты что с собой творишь? — Одэйр еле сдерживает ярость, и его вибрирующий, низкий голос вторит страшным завываниям Мелларка. Да что они с ним делают, мать вашу? — Ты ведь не был в застенках Капитолия, — вдруг тихо говорит она, склоняясь вперед, лбом давя на его грудь, и вот уже ее пальцы впиваются в мужские запястья. Джоанна прижимается к нему, и Финник осознает, что девушка дрожит. — Они пытают со знанием и делом, — продолжает она. — Иглы под ногти — ничто. Знаешь, что они делали со мной? — она вскидывает голову, и тогда мужчина понимает, что не хочет этого знать. Не сейчас, когда перед ним такое разбитое существо, покалеченное, избитое, ломаное, покрытое трещинами. Он лишь чуть поглаживает ее руки, бледную кожу и тянет девушку на себя, прижимая к своей груди. Он никогда не видел ее такой слабой, почти сломленной. Она всегда сопротивлялась любой ласке, кривила губы, но никогда так покорно не льнула к чужой груди. — Расскажи, — все-таки говорит он, опираясь затылком о холодную стену и крепче прижимая женское тело к себе. — Все начиналось с избиения. Били до гематом на теле. Признаться, не все еще у меня сошли. Я же дура, — привычно усмехается она. — Я не могла покорно сносить побои этих тварей. Я лягалась, била, шипела, материла их. Они клеймили меня символом Сноу, — Финник так резко опускает голову, но Джоанна словно не замечает. — Лишь меня, потому что я никогда не знаю, когда надо смириться и успокоиться. Прожгли кожу под ребрами на боку. — Она морщится, кривится, сжимает пальцами ткань на груди Одэйра с такой силой, что белеют костяшки. — А потом… потом… — Мейсон запинается, делает глубокий вдох, на слепое мгновение прячет лицо на чужой груди. Ее лихорадит. — Эй… — Все нормально, с морфлингом легче вспоминать. И тут Финник Одэйр кое-что понимает. Эта сильная девочка, всегда казавшаяся несгибаемой скалой, литой сталью, признается ему в своей слабости, в своем страхе. И когда я только заслужил твое доверие, а, Джоанна? — Они пропускали ток сквозь мое тело. Такой приличный заряд, не убьет, но боль чувствуешь зверскую. А потом обливали водой, — выдает она. Финник понимает, что сидит с открытым ртом, и грудь его рвут эмоции. Они напоминают те, которые травили его душу со смерти Энни. Только есть в них что-то опасное, лютое, совсем не человеческое. — Какие твари, — давит он. Джоанна прижимается к нему каждой костью, неровными, кривыми и косыми изгибами своего покалеченного тела. Мужчина вытягивает ноги и усаживает девушку на свои колени так, что ее лицо становится практически напротив его собственного. Он протягивает руку и проводит по ее щеке ладонью. Мягкая. Обхватывает женское лицо. Мейсон тушуется. А он смотрит так серьезно, ласкает взглядом. На нее так не смотрят. Не для этого создана, привыкла к другому, но Финнику, кажется, плевать. — Но морфлинг — это не выход, Джоанна. Как и никотин. — Так легче, — глухо отзывается она, сидя напряженная и натянутая, с исколотыми иглой руками, вся такая замученная и бледная будто смерть. Потерянная девочка. И почему он никогда не замечал, сколько в ней слабости? Был так слеп. Невыносимо, непростительно слеп. У Финника щемит сердце. — Давно ты его таскаешь? — Давно, — признается она. — Без него я чувствую боль даже в костях. А вода… — Она замолкает. — Я просто не могу. И тогда не выдерживает Финник. Он рывком прижимает ее крепко к себе, стискивает руками, так, что ей становится практически горячо. А он действительно горит. Эмоциями, яростью, болью, гневом и злостью. И Джоанна поддается. Она смыкает руки на его шее, чувствуя, как жарко в его объятиях, как они крепки, как сладки для нее. Ей хочется сидеть вот так и не вставать. Просто потому что нужно. Потому что она устала посылать весь мир к черту, устала бороться. Она нуждается в собственной слабости так же сильно, как и в этом человеке. А он все дарит ложные надежды. Дружеская поддержка, дружеская помощь. Она напоминает себе об этом раз за разом. Их лица разделяют считанные миллиметры. Она чувствует, как чужое дыхание обжигает кожу, будоражит что-то внутри. Стылое, больное, ранимое, хрупкое. И глаза в глаза. Джоанна знает, что слаба, что совсем раскисла, но она все равно подается вперед и прикасается своими едва дрожащими, влажными от слез и эмоций губами к мужскому рту. Она ощущает удивление Финника каждой клеткой тела. То, как его руки напрягаются на ее спине, как рот становится жестким, смыкаясь в упрямую линию. Он словно сдерживает себя. Ну не абсурдная ли мысль? И тогда она быстро опускает голову. — Я… — тихо произносит она, так и не заканчивая фразу. — Считай, что этого не было, — все же давит Джоанна, сползая с его коленей. Финник сидит и молчит. Какой-то напряженный, о чем-то думающий. Она, едва шатаясь, встает на ноги и бредет к выходу из медицинского отсека. — Джоанна, — окликает он ее, и она готова проклясть себя за ту надежду, что вспыхивает в груди, — не принимай больше морфлинг, — всего лишь говорит он, разбивая ее наивность на осколки. Дура. Она молча кивает и уходит. Оставляя его одного, задумчивого, озадаченного. Его ладони жжет ее тепло, губы еще хранят это странное, несуразное, немного детское прикосновение. Финник не может понять, как относиться к этому. В нем копится злость. За Игры, за Энни, за Джоанну, за все, что эти скоты и ублюдки сотворили с ними. Но Мейсон, ее признания, ее слабость и эта робкая попытка его поцеловать — все это вызывает нечто иное. Он почти не чувствует стыда перед Энни, когда думает о том, что едва не ответил Джоанне, едва не разомкнул свои губы и не сжал ее в объятиях по-мужски. Финник лишь трясет головой. Ему надо решить, пока не станет поздно. И он поднимается на ноги, скрипя стекольной крошкой под своими ступнями.