По золоту мелом

Вот так вот. Все могло быть лишь так. Она ожидала, правда же? Как было глупо, как несуразно, как дико, столь идиотски позволить себе поцеловать его. И что теперь? Ничего. Просто ничего. Холод, недосказанность, косые взгляды и скупые приветствия. Финник даже не смотрит на нее, сторонится. А ей больно. И хочется себя за это проклясть. За то, что сидит в столовой рядом с Гейлом и через целый длинный стол наблюдает, как Финник о чем-то говорит с Плутархом Хэвенсби. Вот он улыбается, и его щеки прорезают эти невероятные ямочки, вот он смеется, и она почти слышит его грудной смех. Такой теплый, такой родной, такой нужный ей. Но Мейсон лишь утыкается в тарелку да кивает на какие-то слова Гейла. Китнисс сидит рядом и иногда так странно смотрит на девушку. Прежняя Джоанна Мейсон давно бы уже ее одернула, съязвила, показала зубы, эта же слишком в своих мыслях. Джоанна справляется с болью, но без Финника вылетают все пробки, закупоривавшие дыры на теле от пуль и времени. Воздух и кровь из них со свистом. Она подохнет. Или станет еще хуже. Недомонстр. Переродок. И губы в косой усмешке. Страшной, лютой. Капитолий всех поимел, не так ли? Она по-прежнему ходит курить на то самое окно. Только теперь Джоанна всегда одна. Садится, пачкая серую материю о каменную пыль, сгибает ноги в коленях, ерзает и елозит на месте, цепляя ткань за острые края каменного подоконника. Ночами становится холоднее. Девушка ощущает это, чувствует, как ей туманит разум, а пальцы коченеют. И рука, держащая сигарету, дергается и дергается. Дрожит. Мейсон ежится, вжимает голову в плечи, трет нос большим пальцем и снова делает затяжку. Погода свирепствует. Идут дожди, и в такие дни девушка даже носа не показывает из нижних помещений Тринадцатого Дистрикта. Она начинает отдавать прежней собой. Держит топор в руке, верно разрезает им воздух, с такой силой вгоняет его в дерево у ног, что оно трескается, раскалывается на части, а у нее горят руки. Пистолет ложится в ее ладонь хорошо. Тяжелый металл, но не тяжелее, чем топор. Гейл учит ее стрелять. И она даже смеется. Шутит, флиртует, строит глазки. Хоторн усмехается куда-то в кулак. В такие моменты Китнисс прожигает ее взглядом. Вязким, тягучим. Джоанна это замечает и как-то говорит символу восстания: — Делиться надо, — и усмехается, хотя улыбка ее быстро гаснет. Мейсон плохо лжет. Умело притворяется, но плохо лжет. Особенно самой себе. Особенно во всем том, что так глубоко и прочно сидит в душе. Гейл — это всего лишь вариант, подложка. Ей нравится хлопать его по плечу, заглядывать в глаза и улыбаться, морща нос. Ей с ним интересно. Но она отлично знает, что никогда не закурит при нем, потому что тогда сигарета полетит из рук. Знает, что не попросит обнять. Хотя бы по-братски, по-дружески. Потому что есть Китнисс, потому что с Гейлом играть нельзя. Он ведь человек. Знает, что Хоторн не поймет ее всего лишь по движению глаз, по судорожному вздоху, предваряющему эмоциональную волну возмущения. Гейл Хоторн замечательный. Во всех отношениях. Она была бы рада знать его в другой жизни, ценить полностью, как он того заслуживает. Но у нее иной расклад. И все упирается в банальную до ужаса истину. Он — не Финник Одэйр. Когда друзей забирает смерть, ты стенаешь и бьешься. Руки в кровь, маты в горле, злость в груди. Такая стылая ненависть, что становится страшно. Если человек настолько черен внутри, то что тогда? Но со смертью смириться можно. Смерть — это цикл. Как и жизнь. Смерть нам дана изначально, исстари. Слово-то какое. Не от мира сего. Наверное, от мира нормального, не порабощенного Играми и гнетом тирании. Это все ведет к краху. И гибнут люди. Джоанна Мейсон часто видела, как умирали те, кто ей был дорог. И научилась не любить, скрывать свои привязанности. Так было проще. Финник оказался единственным, кто с такой невыносимой простотой, почти играючи стал частью ее мира. Просто раз и все. Но Финник не умер. Нет. Одэйр живой, ходит, говорит, улыбается, даже смеется. Просто ее не замечает. Это хуже, чем смерть. Когда ты сам, по собственной глупости, по собственному неразумению и неумению теряешь друзей, то становится так тошно, столь паршиво, что хочется вскрыть вены. Ну право же. Это какой надо быть швалью, чтобы упускать дорогих людей? Джоанна знает, что ее человеческая ценность низка. Она озлоблена на мир, агрессивна, латентно забита. Она постоянно ярится и склабится, распускает руки и гнет маты, щелкая языком. Она ни во что не ставит людей, не ценит их. Она желает смерти и ненавидит. Она не хочет быть полезной так, как ей положено. Не хочет пытаться построить свою жизнь: выйти замуж, родить детей. После, конечно. После того, как Альма Койн одержит славную победу и водрузит флаг свободы на самый шпиль резиденции Сноу в сердце Капитолия. Говорят, в прошлом, когда еще Панема не было, великие войны так и свершались. На самом деле, Джоанна не думает о жизни после. Скорее всего, ее самой просто не станет. Будущее для нее — один черный квадрат. Нет его. Суки подыхают, захлебываясь собственной кровью. Так и с ней будет. Решено. Мейсон строит из себя гордую. Задирает нос к потолку, не смотрит, когда такой знакомый и столь отчаянно нужный ей мужчина проходит мимо. Она не помнит, когда последний раз слышала его голос, обращенный к ней. Все строит из себя сильную, а самой до ужаса реветь охота. Зарыться в одеяло с головой, и выть, и скулить. Глупость-то какая, мелочность. Просто фи. И поэтому Джоанна улыбается, достает Гейла, подмигивает Боггсу, вертится вокруг Крессиды и иногда встречает недоуменные взгляды Китнисс. Мейсон завидует той. Эвердин не притворяется. Ей хреново, ей так больно, так плохо, что она не стесняется рыдать в объятиях бывшего ментора, который гладит ее по спине, не боится показывать своих чувств. Китнисс Эвердин не даром символ восстания. Она такая сильная, какой Джоанна Мейсон никогда не была. Несколько недель, отведенных на тренировки, проходят быстро. Девушка наслаждается ощущением живительной силы в своих руках. Она растекается по жилам и мышцам, окутывает всю ее фигуру. Мейсон снова готова рвать и метать, источать такой огонь. Она жаждет, она хочет. Туда, где полыхают пожарища, где валяются грудой камни, где все дома раскурочены, где полно трупов. И смерть, смерть, смерть. Война, одним словом. Ее ремесло. Она другого не умеет. Но Джоанна Мейсон проваливает финальные испытания. Чертов тест на готовность. Вода. Просто вода. Все дело в воде. Охренеть. Она держится, улыбается, кивает Китнисс, снова хлопает по плечу Гейла и впервые смотрит на Финника. Они и еще несколько человек станут отрядом особого назначения. Конечно, ей, непосвященной, остающейся здесь, в Тринадцатом Дистрикте, ничего неизвестно о том, какова их цель, куда они направляются и что будет входить в их функционал. Ее друзья, люди, которых она может назвать самыми близкими, уйдут уже через пару дней. Мейсон снова выбита из жизни, получила такой мощный, нокаутирующий удар в солнечное сплетение, согнулась пополам. Она старается не думать о провале, о том, что будет. Она готова биться головой о стену. Она не хочет так. Только не так. И смотрит на Финника. Одэйр словно очнулся. То ли смог смириться со смертью любимой девушки, то ли нашел в себе силы это скрывать, то ли просто горит огнем и жаждой революции. Но от прежнего Финника в нем слишком много. Его обаяние, грудной смех, хитрый прищур красивых глаз, уверенные движения и сила, та самая незримая сила, бьющая из самой груди, идущая от сердца. Да они все встряхнулись. Джоанна подмечает это с сожалением. И Китнисс не выглядит тем бледным призраком, которого Мейсон впервые увидела в Тринадцатом Дистрикте, и в Гейле полыхает огонь лидерства, дух свободы, и Хеймитч трезвый значительно лучше, даже Эффи Тринкет не вызывает привычного раздражения. И Пит Мелларк приобретает человеческие черты. Они карабкаются, лезут наверх. А она все вязнет. Ты мне нужен, Финник. Джоанна различает желания и реальность. Она не поддается чувствам и эмоциям, забывает о своей нужде, забивает ее так далеко, что не дотянуться. Неправильно это. Неверно. Ложно. Но она боится. Боится его кривой усмешки, недоверия, почти презрения. Она слаба и безвольна, так глупа. Ей хочется снова, как и раньше, подначивать его, опускать свою руку на его плечо и видеть его глаза. Говорить о чем-то. Зачем, ну только зачем она так себя повела, возжелала большего, потянулась за тем, что ей не дано? Глупая девочка. — Поговори с ним. — Что? Гейл садится рядом, вытягивает свои ноги, ставит на них локти и сцепляет пальцы в замок. Мейсон смотрит на него подозрительно. — Я говорю, иди к нему. — Гейл… — и интонация такая перечащая. — Нет, послушай меня, — и девушка затыкается. Только сверлит Хоторна недобрым взглядом. — Мы уйдем через два дня. Два дня, Джоанна. Всего два дня. Уйдем туда, откуда можем не вернуться. — И лицо ее бледнеет, скула дергается. Она догадывается, понимает. И это страшно. — Я могу не вернуться, Китнисс может не вернуться, и Финник может не вернуться. Осознай это и просто поговори с ним. — Зачем? — как-то тупо спрашивает она, и молодой человек улыбается, закатывает глаза, пряча фырканье меж губ и слабую улыбку. — Да ты на стенку лезешь, стараясь его игнорировать. Финнику это удается лучше. Я на вас смотрю, и вы меня забавляете. — Он усмехается, по-доброму так, глаза его ласкают, и Гейл кладет руку на женское плечо, чуть сжимает его. — Просто поговори с ним, Джоанна. И помни про два дня. Она кивает, складывает ладони домиком, пряча в них нос, и поднимает глаза. Одэйр смотрит прямо на них с Гейлом. Их взгляды пересекаются, и она видит что-то там, за кромкой зрачка, что-то болезненное, больное, такое надрывное, что ей становится трудно дышать. Смерть Энни все еще в нем, все еще точит его душу, вбивает гвоздь за гвоздем, методично и глухо. Мгновение теряется быстро. Финник переключает внимание на кого-то другого, Джоанна смотрит в пол. Да, Гейл прав. Надо поговорить. — Спасибо, — бросает она Хоторну и давит легкую улыбку. Но этим вечером она к нему не подходит. Не ищет его и на следующий день. Ей страшно. За какие-то сутки Мейсон выкуривает три пачки сигарет. Горло у нее першит, в нем клокочет дым и такой вязкий, терпкий вкус на языке. Джоанне хочется чертыхаться, но она лишь кашляет. И ненавидит себя. За то, что не может подойти к нему, извиниться за собственную глупость, за то, что оказалась так слаба, что какая-то вода остановила ее. И теперь она здесь. Чахнет. Противно и тошно. Она злится на Финника. Потому что он оттолкнул, потому что сам не ищет с ней встречи, потому что так любил Энни, потому что заставил ее всю жизнь чувствовать себя лишь подругой. Друг. Джоанна Мейсон ненавидит это слово. Этой ночью ей снятся кошмары. Вода закупоривает уши, заливается в рот, попадает в глотку, наполняет легкие. Она пытается вынырнуть, всплыть на поверхность, схватить вожделенные молекулы кислорода, но воды так много, так много. У девушки не хватает сил бороться. Вода впитывается в ее поры на коже, прошивает все тело тысячами мелких игл. Душит, давит, утягивает в самый низ. Когда Джоанна просыпается, резко садится на постели, все ее тело покрывает липкий, холодный пот. Сердце в грудной клетке колотится как у загнанного зверя, просто ходит ходуном. Руки дрожат как у контуженной. Мейсон забирает в рот как можно больше воздуха, а потом медленно выдыхает. Но успокоиться не выходит. Она подтягивает колени к груди, опускает лицо на раскрытые ладони и тихо-тихо, совсем скуляще плачет. Китнисс Эвердин ворочается на соседней постели. Но впервые Джоанне плевать, увидит кто-то ее слезы или нет. Ей так паршиво, так одиноко, так страшно. Она — человек, девушка, еще юная, но перенесшая слишком много для собственных лет. Гейл абсолютно прав. Ей нужно к Финнику. В его объятия, к его запаху. Плевать. Ей хватит дружбы, похлопывания по плечу, пары сказанных слов. Ей снова нужна его улыбка, нужно его человеческое тепло. Девушка задирает голову, шумно дышит, успокаиваясь и размазывая соленую воду по щекам тыльной стороной ладони. Остался всего один день. Она обязана поговорить с Одэйром. Джоанна малодушничает. Весь день сама не своя. Дерганная, странная, замкнутая, какая-то забитая. Она постоянно чешет череп пальцами, соскребая с него кожу и подцепляя тонкие волоски, одевшие всю ее голову в подобие легкой шапки. Скоро у нее будут хоть какие-то волосы. Ее это не радует и не огорчает. Ей просто все равно. Девушка постоянно видит Финника. Он то тут, то там, то упражняется с трезубцем, то стреляет из автомата, то о чем-то говорит с Гейлом, а потом они начинают спарринговать. Он занят, он готовится. А она, кусая губы, бледной тенью следует за ним. Джоанна признается себе, что боится боли. Но знает, что ей будет еще больнее, если она ничего не сделает, оставит все, как есть. И в десять вечера она все-таки решается. Мейсон стучит костяшками по двери. Она знает, что Финник в комнате живет один. Отделили его, когда спасательный отряд вернулся без Энни. Одэйр был так похож на безумца, что Койн испугалась, как бы он кому не навредил. А потом так и оставили ему комнату в личное пользование. Джоанна ему даже завидует. Они ведь с Сойкой в одной клетке. Благо, птичка скоро выпорхнет на волю, а она останется там, одна. Будто лапу перебили или крыло подбили. Она еще не смирилась до конца с тем, что ее вынуждают бездействовать, оставаться в роли ожидателя. Разговор с Финником вдохнет в нее крупицы жизни. Если, конечно, он состоится. Дверь распахивается резко, Мейсон аж вздрагивает. Мужчина смотрит на нее несколько секунд. Внимательно так, вкрадчиво, что девушка мигом ощущает собственное уродство. И голый череп, и острые скулы, и выпирающие кости, и вообще общую неприглядность ее вида. Она мнется, чуть ведет головой, а потом говорит: — Можно? Финник стягивает губы в одну тонкую линию, а потом кивает, распахивая дверь пошире. Он кажется Джоанне странным, несколько отрешенным и как будто мусолящим в мозгу одну и ту же мысль, идею. Наверное, кажется. Наверное, она была бы такой же, если бы знала, куда и для чего ей предстоит идти и, может быть, не вернуться. — Финник, — произносит тихо, все переминаясь с ноги на ногу, — я пришла просить прощения. Мужчина смотрит на нее, чуть трясет бронзовыми волосами, ерошит их рукой и все не сводит внимательных глаз. Но молчит. — За то, что было, — запинаясь, выдает она. — Я… — мотает головой, прижимает ладонь ко лбу, — я случайно… — боже, как по-детски то, как глупо. — Я… — она беспомощно открывает и закрывает рот, понятия не имея, что надо говорить. Джоанна не умеет извиняться, не умеет просить прощения, не может лгать. Она вдруг так резко не понимает, что здесь делает, почему стоит в этой четырехугольной, словно квадрат, комнате, почему Финник молчит, буравя ее внимательным взглядом. — Простишь меня? — вот это уже совсем как ребенок, даже интонация такая. Взгляд ее упирается в пол, скачет по стенам. Она хмурит лоб, едва сводит брови, трет череп пальцами. Ей невыносима эта удушающая тишина и та скрупулезная внимательность, с которой ее рассматривает этот человек. — Господи, — выдыхает она, чувствуя себя полной дурой, — зачем я вообще сюда пришла? — вопрос — себе, не ему. Мейсон разворачивается быстро, сгорая от стыда, мечтая провалиться сквозь землю, исчезнуть с его глаз. Нет, не судьба. Видно же. Она повела себя глупо, теперь пускай расплачивается. Вот такая штука эта жизнь. Но Джоанна не успевает дойти до двери. Финник хватает ее за руку и резко разворачивает к себе, так, что девушка выставляет ладонь вперед, ударяясь о мужскую грудь. Руку он ее все не отпускает и смотрит сверху вниз. А она поднимает глаза, желая сопротивляться, взъерепениться и даже расцарапать ему лицо. Пусть кончает с ней играть. — Я все думал, как поступить, — говорит он, чем вызывает удивление на ее лице, - и, кажется, понял. — Что… Звуки так и остаются в ее глотке, застревают, забиваются. Рот у него чуть грубый, шероховатый, но такой теплый и горячий. Он не дает ей возможности дышать. Лишь обхватывает рукой за шею, заставляя поднять голову, прильнуть к чужой груди. И ладонь, отталкивающая сначала, вдруг ложится на твердые мышцы, ведет вверх, чтобы скользнуть пальцами по теплой коже. Финник прижимает Джоанну к себе сильно и крепко. Его рука гладит женскую спину, а рот вжимается в ее. Калейдоскоп эмоций, фейерверк ощущений. Мейсон всхлипывает, тянется к нему, обнимая за шею, подаваясь вперед, жмясь всем телом. Как маленький ребенок, получивший обещанную защиту. Движения губ и языка становятся мягче, аккуратнее. Его большой палец легко ласкает ее щеку, когда они разрывают поцелуй. Джоанна опускает голову. Дышит глубоко, шумно и боится поднять глаза. Лишь чувствует теплое дыхание, щекочущее ее макушку, да все ту же узловатую фалангу, следующую изгибу ее скулы. — Дурочка, — глухо говорит Финник. — Ты такая дурочка. — Знаю, — отзывается она и чуть ведет головой, а потом поднимает глаза. — Я решила, что все. Кончено. — Я просто не мог понять, — он поджимает губы, бросает взгляд куда-то поверх ее головы, — я любил Энни. Ты знаешь. Но ты… — он качает головой. — Почему ты мне так дорога? Почему так важна? — Потому что подруга? — усмехается она привычной, косой улыбкой. — Нет, — улыбается он. — Совсем нет. — А потом, — иди сюда. — И у Джоанны спирает дыхание. Он тянет ее за собой. Молча. Без слов. Просто смотря в глаза. Ладонь у него широкая, теплая. Ее пальцы, тонкие и ломкие, лежат в ней хорошо. Финник едва улыбается, садясь на матрац, который тут же гнется под его весом. Он расставляет ноги, заставляя девушку встать между ними, и его ловкие, длинные пальцы берутся за пуговицы на ее сером комбинезоне. Джоанна стоит, не возражает, лишь со странным, смешанным чувством наблюдает, как выскальзывают из петель маленькие черные кнопки, как обнажается ее белая кожа. Мужские руки распахивают ткань на груди, открывают выпирающие ребра и кое-где все еще отдающие странным цветом синяки. Он тянет ткань вниз, заставляя сползти ее с плеч, застрять на бедрах, а потом снова рвануть, обнажить ее полностью, так, что его взгляду предстанет ее маленькое, несовершенное, угловатое тело. А она все смотрит на него, прикасается руками к его волосам. Мягким, красивым, таким приятным на ощупь. — Я завтра уйду, — говорит он, сжимая ладонями ее упругие ягодицы, подтягивая женское тело ближе к себе, так, что он чувствует запах ее пота и кожи. — Я бы не хотел уходить. — Знаю, — отзывается она. А Финник протягивает руку, обводит пальцем сосок — розовую кнопку — и Джоанна впервые вздрагивает. Она странная. Нескладная, костлявая, как подросток, но притом красивая. Огнем, жизнью, душой. Мужские губы касаются ее живота, и она вздрагивает снова. Финник оставляет легкие метки на ее коже, обводит языком пупок, щекочет его, и она запрокидывает голову, чуть сильнее сжимая его волосы. Одэйр улыбается, прикасается подушечками пальцев к ее боку, проводит по ребрам и туда, к клейму Сноу, чернеющему на белой коже ярко-алой розой. Он чертит каждый его изгиб, заставляя девушку дрожать от непривычной ласки. С ней так себя не вели. Никогда. Наверное, Энни Креста испытывала это всегда и сполна. И что-то в сердце колет. Какая она неблагодарная, какая отвратительная. Финник любил Энни, и она умерла. Она не может завидовать мертвой. Не сейчас, когда сама дрожит в его руках, когда он смотрит на нее так ласково, когда так нежен, что у нее спирает дыхание. Мужчина тянет ее еще ближе, так, чтобы коснуться губами уродливой розы, ядовитой. Он оставляет на ней теплый след своего дыхания, вязкую слюну. Джоанна хватается за его плечи. Ее шатает от переизбытка давно забытых и даже новых чувств. Финник ухмыляется, смотрит на нее снизу вверх, а в глазах пляшут черти. — Я только начал, а тебя уже не держат ноги, — подначивает он ее, и Джоанне хочется его ударить за такую наглость. Она даже заносит руку, но мужские пальцы ловят ее запястье. – Нет, милая, — усмехается Одэйр, — в постели нужно не драться. — Мейсон открывает и закрывает рот. — Мне нравится твоя невинность. Я думал, что Капитолий всех испортил. Ошибался. Она вдруг мрачнеет. — Меня он испортил, — произносит девушка сухим, словно наждачная бумага, голосом. — Меня трахали, Финник. Сильно и с наслаждением. Но только не для меня. Пользовали. Брали. — Она шипит, явно не контролируя свои эмоции, выплескивая их через край, ходя по грани. — Эй, тихо, — шепчет он, дергая ее на себя, усаживая к себе на колени, так, чтобы ее лицо было близко, — это прошло, Джоанна. Я не собираюсь тебя пользовать. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. — Он костяшками проводит по ее шее, пальцами чуть сжимает ее небольшую грудь. — Ты позволишь мне доставить тебе удовольствие? Я это умею, — улыбается он и тянется к ее губам. Джоанна начинает дрожать тут же, как только мужской рот касается ее рта. Руки Финника сжимают ее крепко, а потом резко бросают на кровать, под себя. Она прогибается в пояснице, стоит лишь чужому горячему телу оказаться сверху, прильнуть каждой клеткой. Финник твердый, поджарый, такой жилистый. Но рот у него мягкий и сладкий. Он бесстыдно играет с ее языком, гладит ребра фалангами, ведет по животу, давит бедрами на ее бедра и вдруг совершает несколько поступательных движений. Вперед, назад. Мейсон задыхается, чувствуя твердую плоть, это ярко выраженное мужское желание. А Финник уже отрывается от ее рта, перемещается на женскую шею. Все еще полностью одетый, лишь с растрепанными волосами. Ей остается беспомощно лежать, заламывать пальцы и впитывать каждое прикосновение. Джоанна чувствует себя странно. Всего лишь выгибая шею, мечась по мятой простыне в катышках и ощущая мужские губы и мужские ладони на своем теле. Она не привыкла. В Капитолии не заботились о том, чтобы ей было хорошо. Она не солгала Финнику. Она совершенно не знает, как надо себя вести, как принимать нежность и ласку, как принимать то, что он сейчас дает, любя ее тело неспешно и плавно. Ведя губами и лаская, очерчивая каждую неровность кожи и в самый низ, чтобы подхватить ее под бедра и заставить развести ноги. Девушка дергается, приподнимается на локтях. Она отнюдь не невинна. Она видела достаточное количество мужских членов, брала их в рот и сглатывала сперму. Но языком и губами никто не касался ее. Никогда. Господи, Финник лишит ее невинности окончательно. — Доверься мне, — шепчет он и прижимается ртом к ее складкам. Джоанна тут же выгибается дугой. Скорее, из опасений, внутреннего напряжения, сковавшего всю ее. А он лижет, вылизывает, целует и чуть вбирает в рот. И буквально через пару секунд девушка осознает, что сама насаживается на него, трется, елозит. Жар поднимается с низа ее живота, касается груди, заставляя ныть соски, ударяет в самое горло и вырывается наружу хриплым стоном. С ума сойти. Его горячие ладони лежат на ее бедрах, не позволяют дергаться. Одно прикосновение, потом еще одно. Джоанна ощущает, как у нее мокро между ног. Ее смазка, его слюна. Она вся дрожит, когда Одэйр отрывается от нее, начинает спешно освобождать себя от одежды. Она помогает ему. Прикасается пальцами к коже и понимает, насколько он горячий. Видит его глаза. Они так потемнели, так горят. Очертания стоящего члена видны сквозь одежду, и она прикасается к нему. Вены на шее Финника вздуваются. Он быстро облизывает губы и дергает злосчастную материю, рвя, освобождаясь от нее как можно скорее. И валит Мейсон на кровать. Девушка даже не успевает рассмотреть его тело. Лишь чувствует твердые мышцы его груди и живота, которые давят на нее. Он упирается руками в матрац под ней. Напряженный, красивый, мужественный, взвинченный, словно на пределе. Он действительно хочет ее, хочет оказаться внутри ее тела. Она лишь открывает рот, осознавая, понимая. Как они с Финником дошли до этого? Как не заметили? Но мыслей нет, стоит ему надавить головкой члена на вход в ее тело, поднять глаза, встретиться с ее мутным взглядом и войти до самого основания, слить их тела в единое целое. Так, что она вцепится в его плечи, запрокинет голову, а он обхватит ее бедро. И начнет двигаться. Финник толкается в нее медленно, совершает поступательные движения, растягивая ее изнутри, заставляя сжиматься, а потом снова погружается. Она тугая, крепко держит его внутри, не хочет отпускать. Он почему-то улыбается и касается губами женского подбородка. Джоанна же не контролирует себя. Сдавливает ногами его бедра, как будто подначивает двигаться резче и сильнее. И он начинает. Давя на ее тело, распластанное под ним, толкаясь и толкаясь, загоняя и себя, и ее. До пота на коже, так, что скользят пальцы. А она привыкает к нему внутри. Словно так было всегда. Притягивает к себе его голову и целует. Одэйр замирает на мгновение, глубоко в ней, прижатый всем телом, с дрожащими мышцами. И она дрожит. Потные, взмыленные, сталкивающиеся ртами и зубами. И снова толчок. Джоанна стонет прямо ему в губы. А он находит ее руки, переплетает пальцы и крепко прижимает женское тело к матрацу, намертво. Взгляд глаза в глаза. И Финник начинает вбиваться в нее с силой. До сетки вен на шее, до обильного пота на теле. В ее поясницу бьют импульсы, кусают позвоночник. Она шипит и гнется. Он упирается лбом в острые ключицы, перехватывает ее бедро одной рукой, давит и вбивается до зашкаливания пульса. Член скользит в ней легко и быстро, туго, желая остаться внутри, погружаясь раз за разом. Странное чувство прошибает все ее тело, с головы до пят, она дергается, замирает, ощущая слабость. Мужчина кончает следом и погребает ее под собой. Потом делает усилие, которое явно дается ему с трудом, и падает рядом. Оба загнанные. Но счастливые. Финник улыбается. Джоанна смеется. На следующее утро, тот самый день, когда они уходят, Джоанна ведет себя практически как обычно. Она ухмыляется, улыбается, хитро скалится. Но есть одно но. Такое ярко выраженное, что у большинства окружающих глаза ползут на лоб. Мейсон всегда была провокаторшей, но такого еще не выкидывала. Девушка совершенно бесстыдно жмется к Финнику, мешает ему завтракать, помогает собрать все вооружение, прижимаясь, порой, столь недвусмысленно, что Китнисс Эвердин даже открывает рот, но потом его захлопывает. Одэйр лишь прячет улыбку меж губ. Странная она, эта девочка. Нескладная, какая-то неверная, но такая живая, такая настоящая. И его. Залатала дыру в его сердце, собрала сама себя по осколкам. Сильная она. И он не хочет оставлять ее одну. — Я вернусь, — говорит Финник. Джоанна лишь изгибает бровь дугой и ничего не отвечает. Он склоняется к ней, когда женские руки ложатся ему на плечи. Они целуются легко, просто, естественно, не вкладывая в это страсть и желание, лишь обещание, надежду, жизнь. Она гладит его по щеке и замирает у его губ, совершенно не желая отпускать. Но все же отстраняется, кидает взгляд в сторону и ловит ухмылку Гейла. Глаза Мейсон вспыхивают, и она снова смотрит на Финника. — Обещаешь? — Обещаю. Но Финник Одэйр так и не возвращается.