Эскапизм

Данте цокает языком и, растопырив пальцы, тычет ладонями в лицо офицеру. Просто, чтобы выбесить. Офицер Джонсон со спокойствием удава заполняет документы. Кольца духоты смыкаются с каждой минутой крепче во всех смыслах — Данте отсидел задницу, ему скучно, так ещё и в полицейском отделе душно, как в брюхе дьявола. Кондиционер в углу комнаты скорее старается самоубиться, чем охладить помещение. И мерзко монотонно гудит. Башка у Данте тяжёлая. Не приложиться с размаху лбом о стол Джонсона стоит Данте нечеловеческих усилий. Сейчас бы на квартиру и отрубиться лицом в подушку. Без всей этой хуйни с вопросами и ответами. Данте ничего не мешает встать и выйти. Ничего, за исключением теплящихся где-то на периферии зачатков здравого смысла. Да, он может порвать наручники и цепь. И свалить может. Но после такого кульбита сложится дважды два: полицейские архивы о Данте свяжут с Данте, к которому присосались демоны, и пиши пропало — за ним будет охотиться весь город. Лучше быть первым, чем вторым. И уж точно лучше быть не омлетом из этих двух. Данте выбирает мудро — насколько позволяет состояние — перетерпеть. — Будете снимать отпечатки? — Посмотрим на твои ответы. — А оформлять? — Посмотрим на твои ответы. Часы за спиной Джонсона меряют минуты настолько медленно, будто им за отсутствие хоть какого-то движения доплачивают. — Мы смотрим на мои ответы уже тридцать минут. Фыркая, Джонсон ставит печать, подписывает лист и отправляет его в папку. — Данте, мне нужно, чтобы ты говорил. — Так я говорю. — Ты болтаешь. Ебучие демоны. Если бы они вчера не утащили Данте в Лимбо, если бы не выпотрошили его и если бы Данте по возвращении отметил победу скромнее, его бы не выволокли сегодня утром под руки с таким позором. Более-менее осмыслить реальность Данте удалось только на заднем сиденье полицейской машины, когда до отдела оставалось метров двести. После драки кулаками не машут. После того, как напускал слюней на обивку сиденья, — тем более. — Данте, ты употребляешь? — Нет, что вы. — Данте бренчит наручниками и чеканит: — Любому лицу запрещается умышленно или сознательно хранить контролируемое вещество, если только такое вещество не было получено непосредственно или по действительному рецепту, или по назначению от уполномоченного специалиста. Вскидывая брови, Джонсон отрывается от документов, но тут же хмурится. — А если я заставлю тебя сдать тест? В зеркало Данте сегодня не смотрелся, но сотка на то, что глаза у него — все в сетке лопнувших капилляров и мутные, что пиздец. — Могу сказать сразу: у меня хорошие отметки только по математике. Башка тяжёлая и тупая. Данте тупой. — Ха-ха. — Джонсон проговаривает это без улыбки. — И когда ты последний раз посещал школу, умник? Хуй знает зачем, но Данте и правда пытается вспомнить. Два месяца? Три? Если не считать тот раз, когда он забирал со школы Бэтти, ответ будет — три. Ответ жалкий. И пусть сейчас Данте тупой, он в курсе, как сойти за умного: промолчи или слейся с темы. — Я работаю, офицер. — Кем? — Я воспользуюсь пятой поправкой. Нет, он всё же просто тупой. — Значит, тебе есть о чём молчать? Толкаешь? Данте морщится. Здесь он проводит черту. — Не. Это легальное. Просто… ребята ещё не разобрались с налогами. — Ну, то есть — нелегальное. — Нелегальность деятельности относительна, знаете ли. Закрыв лицо, Джонсон протяжно стонет в ладони. Данте знает: он не прям чтобы сильно сильно бесит офицера. Джонсон — нормальный. Насколько может быть нормальным моллюск в форме. — Нам нужен только Рик. — Не знаю никакого Рика. И лучше бы он реально этого уёбка не знал. Правило «Не работай с Риком» стоит где-то между «Спи хотя бы пять часов в сутки» и «Не забывай дышать». Среди уёбищ Рик — финальный босс. Обычно Данте не оценивает людей за глаза, но Рик — это Рик. Данте не работал с ним, не говорил, даже видел-то его — мельком, но репутация у мудака настолько впереди летящая, что Данте кости бы Рику с удовольствием пересчитал. Не начнись после этого война. Но Джонсон хуй от него что получит. Это дело улиц. — Что знаешь о последних поставках? Данте пожимает плечами. — Что наркотики — это очень вредно. Качая головой, Джонсон пишет что-то на оранжевом стикере. Во вспышке любопытства Данте вытягивает шею, но успевает разобрать только инициалы Рика. Джонсон поднимает взгляд. Данте переключается на пачку сигарет, валяющуюся поверх папок. — Можно закурить? Джонсон протягивает пачку. Данте выуживает сигарету, а после преступно долго — из-за наручников, конечно, а не потому, что конечности до сих набиты стекловатой — ковыряется в карманах куртки в поисках зажигалки. Она точно при нём. Со вчерашнего вечера Данте помнит четыре вещи: как умыкнул у здорового и тупого байкера зажигалку с логотипом бара, насколько дерьмовым показался этот новый байкерский бар, насколько обратно пропорционально отличное там было бухло, и как он, Данте, блевал в курилке за баром этим самым первоклассным бухлом. Зажигалка пряталась не в куртке, а в заднем кармане джинс. Чиркнув колёсиком, Данте прикуривает и затягивается. Джонсон, не моргая, смотрит на клубы дыма, которые гонит в сторону издыхающий кондиционер. — Вот что с тобой делать? — Простить и отпустить? — Данте, нам нужен этот парень. Он занёс на улицы грязь. Помимо траффикинга наркотических веществ, он также занимается траффикингом людей. Ты знаешь об этом? Да ему вообще поебать на дела Рика. Джонсон чё думает? Данте какой-то санитар улиц, чтобы сирых и убогих с них выкашивать? Или ходить, блядь, за ними. — Можно конфету? — Дождавшись разрешения, Данте запускает руку в аквариум и вылавливает апельсиновый леденец. — Он ещё сутенёр типа? — Типа да. — А это типа сильно плохо? Сутенеры же защищают своих девчонок или я чё-т не понимаю. — Ты ничего не понимаешь. — Джонсон снова качает головой. — Это не обвинение. Ты умный парень. Подумай, если бы это было правда о защите кого-то, было бы это криминализировано? Люди не должны быть чьей-то собственностью. Как минимум, рабство в нашей стране отменили почти полтора века назад. — Это вы так думаете. — Что ты там бормочешь? — Ничего, офицер. — Данте улыбается и трясёт наручниками. — Говорю: как прекрасно, что эта страна даёт нам столько свобод и возможностей. И с таким рвением нас защищает. — Не ёрничай. Реализуй свою возможность поступить правильно и будешь свободен. Перегнувшись через стол, Данте тушит окурок в пепельнице. Потушить возгорающиеся на языке едкие комментарии значительно сложнее. Каким-то чудом Данте справляется. — Данте, принцип общественного договора существует не просто так. Это помогает сохранять порядок. Мы берём на себя ответственность за соблюдение правил и несём наказание в случае их нарушения. Это помогает нам функционировать как гражданское общество. — Да-да, знаю. Не в первый раз на лекции. — Тогда ты должен понимать, как это важно. Справляется, но не долго. Джонсон хочет сказать ещё что-то невъебенно воодушевляющие, но Данте вклинивается: — Это важно, только когда это касается белого среднего класса. У вас начали дохнуть офисные крысы и вы забегали. — Данте, мы… — Кого вы защищали, когда бастовали рабочие «Вирилити»? Сколько минут вы едете на окраину, а сколько — к ебучему Силвер Сакс? А? — Закон эксплуатируется. Я с тобой не спорю. Но мы здесь одно другим не кроем. Это не так работает. Данте, ты имеешь право злиться. Но люди умирают. Ты хочешь, чтобы полиция делала что-то правильное. Помоги нам это сделать. — Да насрать мне на вас и на людей. — Ты сам себе противоречишь. Откинувшись назад, Данте сползает по стулу, насколько позволяет пристёгнутая ко столу офицера цепь наручников, и отворачивается. Поднявшийся адреналин круто прочищает голову. Быть отупевшим, но весёлым Данте нравилось больше. Джонсон возвращается к бумагам, и они сидят в тишине бесконечных десять минут, пока Данте не опрокидывает ситуацию, как сто раз до этого. Бесполезно. Тут только или смириться, или стать озлобленным хером. Данте не так давно выбрал первое. — Можно ещё конфету? — Конечно, возьми. В этот раз Данте берёт лимонную и гоняет её языком во рту так, что в ушах от стука леденца о зубы грохочет. Джонсон оборачивается на часы и вздыхает. — Голодный? — Чертовски. Есть что-нибудь сладкое? — Всю ночь решал задачи и мозг в глюкозном дефиците? — Ха-ха. — Никуда не уходи. Данте раскачивает цепь, как скакалку, и повторяет: — Ха-ха. Джонсон поднимается на ноги и упирается кулаками в стол. Данте слишком далеко, чтобы Джонсон мог нависать над ним в прямом смысле, но не в прямом — Джонсон нависает. И впервые за утро это — не моллюск в форме, не бюрократическая крыса и не полицейская свинья, а, мать его, офицер полиции. И Данте, мать его, в ебучем отделении с ебучими демонами в кабинетах детективов. — Парень, у нас сезонное обострение. Каждую весну куча идиотов, как мартовские коты, заполняют улицы и ссут по углам. И ты об этом знаешь. Как и знаешь, что все места временного содержания набиты под завязку. Я вижу, что ты не идиот и не мудак. Но не шути со мной. Если понадобится, я найду, куда твою задницу приткнуть. Задница Данте прямо сейчас должна отбывать наказание, поэтому на рожон прыгать не стоит. Данте удачно через Лимбо свою задницу из колонии унёс и возвращаться ближайшее время не планировал. В отсутствие Джонсона Данте вытаскивает ещё пару леденцов из аквариума, а после клешнёй пальцев забирает горсть конфет и кидает в карман. В оправдание — плохо лежало. Что вообще может хорошо лежать в аквариуме, кроме рыб? Да и те там плавают. Папка с делом лежит напротив пустого кресла офицера. Данте нет дела до дела, но из чистого любопытства он разворачивает папку к себе и открывает — жирное лицо Рика с редкой бородой пучеглазо пялится на него с фотографий магшотов. Фотографии старые. Не то, чтобы Данте — специалист в риковедении, но банда с косухи Рика на фотографии, два года как развалилась. Рик удивительным образом мог собрать вокруг себя таких же имбецилов в коже, как он сам, мог заставить сколько-то слушаться, но не мог подолгу их удерживать. Его банды разваливались стабильно раз в полгода — или по причине скоропостижной кончины членов или из-за внутренних конфликтов, которые заканчивались поножовщиной в баре. Ебанат. На следующей странице — фотографии фиолетовых жмуров. И на следующей. И на следующей. Фотографии пакетов, мест. Увидеть фотографии детских тел Данте не ожидает. Чёрт, это не просто проституция. Дальше третьей фотографии в этом разделе Данте не листает — захлопывает папку, отворачивает и отодвигает. Ощущение: как в дерьме с ног до головы вымазался. Рик — не просто пучеглазая липкая гнида. Это чёртов выблядок. Сука, какого хуя никто об этом не знает? Да потому что все его свидетели долго не живут. Никто рядом с ним долго не живёт. Блядь. Блядь. Сука. Ёбаный в рот. На столе появляется коробка с пончиками в розовой, коричневой и белой глазури и стаканчик кофе, и Данте переключается с нервного бренчания цепью. Джонсон отодвигает кресло и вновь садиться напротив. В его кружке шипит содовая. — Начнём сначала. — Джонсон берёт папку Рика и убирает её в сторону. — Употребляешь? — Нет. — Предположим, ты и правда плакал по своей судьбе, пока сюда ехал. — Можно ещё сигарету? Джонсон протягивает пачку и в этот раз берёт сигарету тоже, ищет зажигалку. Данте затягивается и молча протягивает свою. Джонсон делает две затяжки и продолжает: — Где работаешь? — И после ответного молчания он добавляет: — Обещаю, мы не наведаемся с проверкой. — Автомастерская на Грин-Ривер. Про автомастерскую Данте не соврал, про улицу — да. Полуправда сойдёт. — Оформите всё нормально, придурки. — Джонсон медлит, очевидно подбирая слова. — Слушай, мы недавно почти взяли Рика. Он ушёл буквально из-под носа. Один из наших парней допустил ошибку, а у Рика оказался на удивление хороший адвокат. Нам пришлось его отпустить. И после — Рик засел на дно. Мы продолжаем находить тела, явно связанные с его деятельностью, а он сам никак не всплывает. Наша ошибка стоила нам уже девяти человек. И я не могу себе позволить, чтобы это число увеличивалось. Нам пригодится любая информация. — С чего вы взяли, что я вообще что-то знаю? — Потому что ты тоже в банде. И в ней ты — не последний человек. Выдохнув дым через нос, Данте пожимает плечами. — Мы не водим дела с такими, как Рик. — Я знаю. Иначе диалог с тобой был бы совершенно иным. Но ты должен знать тех, кто водит. — Вы знаете наши правила: даже если бы я что-то знал, а я совершенно точно не знаю, я не могу ничего сказать. Уперевшись локтем в стол, а подбородком — в кулак, Джонсон, не моргая, изучает Данте. Это неловко. Данте вновь пытается стечь куда-то под стул насколько позволяет цепь. Сигаретный дым тянет в сторону выхода. Данте тянет туда же, но Джонсон медлит, курит и что-то обдумывает. Это напрягает. Джонсон — не мстительная гнида. Он никогда так не поступал — с Джонсоном можно отмолчаться, договориться, съехать на полуправде, но лучше не врать, чтобы не усложнять следующую встречу. Данте на этом стуле сидит с двенадцати лет — Данте знает, как себя вести, но перед конечным решением внутренности, как в первый раз, твердеют и валятся куда-то в ноги. Джонсон — не гандон. Но он работает среди гандонов. И очень тяжело держаться принципов, когда остальные держатся от них подальше. За отказ говорить Джонсон ничего не сделает. Наверное. Данте набивает рот клубничным пончиком и вытирает руки о джинсы. Затягивается. Запивает затяжку чертовски сладким кофе. И повторяет этот порочный холестериновый круг. Когда он тянется за третьим пончиком, Джонсон вздыхает и вытаскивает из ящика ключ, жестом приказывая придвинуться ближе. Наручники вместе с цепью глухо валятся на стол. — Ладно. Свободен. Можешь забрать пончики и кофе. И Данте не отказывается. Отряхнув футболку и джинсы от крошек, он поднимается на ноги, хватает коробку, стаканчик и теперь сам нависает над Джонсоном — давит в зародыше внезапное и тупое желание сказать спасибо. Не за освобождение, конечно, — за возню с этими нахер никому больше не упавшими делами и за отношение. Ещё, блядь, спасибо говорить. Ну, ага. Это его чёртова работа. Данте хмыкает. — В следующий раз я окажу сопротивление. Джонсон пожимает плечами и включает рабочий компьютер. Машина запускается и гудит также уныло, как и кондиционер. — Если снова не будешь настолько вмазанный. На языке свербит. Ебучая папка — в три раза толще обычных дел — не даёт Данте покоя. Как и на даёт покоя факт: улица не знает. Про наркоту — да, про второе — нет. — Это правда? — Данте кивает на папку. — Всё, что написано. — Да, только факты. — Не злитесь, что я залез в документы? — Наивно полагать, что ты этого не сделал. У тебя длинные руки. — Джонсон кивает на аквариум с конфетами. — Можешь взять ещё, если хочешь. И напоследок: не попадайся. Кто-то, кто не я, отправит тебя туда, где ты должен находиться. Или в место похуже. — Вы знаете? — Конечно. — Почему не сказали сразу? Почему не сдаёте? — Под давлением подростки несут невесть что, а нам больше нельзя ошибаться. И, да, я считаю, что ты должен отбыть положенное тебе наказание, но не считаю правильным отправлять тебя в такое место, как Геенна. — Геенна? — Данте замер, как олень перед грузовиком. — Почему она? Я же не убийца, не насильник. — Но ты злостный рецидивист. И если судье ты не понравишься, тебя отправят туда. Будь осторожен, парень. Чем ты старше, тем тоньше под тобой лёд. Блядь. Ебучий Джонсон. Ебучая папка. Блядский Рик. Ёбаные правила. Дерьмовое решение. Данте сжимает челюсти до онемения. К чёрту. Джонсон отрывается от экрана и поднимает взгляд. — Что-то ещё? Данте кивает на стол. — Ах, да. — Джонсон протягивает зажигалку. — Спасибо. Зажигалка свежая — на тёмном металле ни одной царапины, все стыки плотные. — Не. — Данте делает шаг назад. — Оставьте себе. Я чё-т подумал: не мой стиль. Джонсон хмурится, кладёт зажигалку обратно на стол. — Чьё это лого? Данте пожимает плечами. — Без понятия. Вы же коп. Джонсон хочет продолжить диалог, но Данте разворачивается на пятках и шагает к выходу. Быстро. Пончики от тряски в коробке наверняка теряют форму и глазурь. Схватившись за ручку двери, Данте оборачивается. Джонсон держит зажигалку и смотрит на него. Даже если это дерьмовое решение, оно как будто бы единственное правильное. Прежде, чем выйти на улицу и слиться с текущей в сторону метро толпой, Данте кидает: — Хорошей охоты, офицер Джонсон.