Rumors About Angels/Слухи об ангелах

Когда всюду погаснет свет и единственным звуком, достигающим его ушей, станет шепот заключенных в стенах призраков далеких воспоминаний, Билл проснется. Он будет иметь силы, чтобы поднять себя из кровати, и переведет усталый взгляд на одинокое окно. Он будет смотреть во внутренний двор на летний дождь и слушать рев стихии, сотрясающей землю каждым ударом. Он все еще мог слышать их возбужденное дыхание, свои собственные стоны наслаждения, чувствовать, как в животе порхали бабочки. Стоны зарождались глубоко внутри, проходили через все тело и срывались с губ, когда Том заполнял его, оттягивая черные волосы назад. Его тело давно забыло прикосновения других, забыло как это - чувствовать, каково слышать шепот и стоны кого-то еще. Во всем мире не было для него другой пары, кроме близнеца. Никто другой не мог его так любить, так держать в своих руках, прощая и забывая каждый из его недостатков. Никто больше не мог сцеловывать его слезы и возвращать улыбку на лицо так же быстро, как это делал тот, с кем он был рожден. Длинные пальцы сжали железные прутья, Билл прижался теснее и выглянул наружу: взгляд сфокусировался на луже во дворе. Шел сильный дождь. Воды было так много, что земля не успевала ее впитывать, и внутренний двор превратился в болото: мокрая трава и бегущие по тротуарам ручьи. Капли дождя оседали на слабых растениях, срывали листья с ветвей и затапливали их в землю. В безопасности за зарешеченым окном, в сухости под крышей больницы и в искусственном тепле, Билл с любопытством наблюдал за грозой. Казалось, будто его бледная кожа светилась изнутри, а бегущие по стеклу капли отбрасывали причудливые тени на лицо. Они провели всю жизнь в попытках вновь соединиться - стать одним человеком, как им и следовало родиться изначально. Это было несправедливо: разорвать их и заставить жить в отдельных телах, когда они должны были принадлежать друг другу. Чья-то глупая шутка, над которой никто не смеялся. Он хотел быть со своим братом, снова объединить их души, заставить тела слиться в одно - как и должно было быть. Том был единственным, кто понимал его - только он один был способен понять его неполноценность, постоянное ощущение одиночества, с которым Билл был вынужден жить каждый день. Только Том мог понять его. - О, - мягко выдохнул Билл на ухо старшему близнецу, чувствуя, что задыхается. Пальцы с силой впивались в плечи брата, ноги крепко обвивали его талию; Билл старался сильнее насадиться на Тома. - О Боже, я могу чувствовать тебя... Я могу чувствовать тебя так... глубоко... - простонал он и, запрокинув голову, закричал. Они никогда не были ближе, чем сейчас: соединены, подобно сиамским близнецам, телом, разумом и душой. Несколько минут, может быть, час, и это ощущение уйдет. Но они ждали этого, желали и сражались за это. Быть единым целым - вот их единственная причина жить, единственная цель и предназначение. Сильные руки прижали Билла ближе, грудь к груди. Тепло, исходящее от их тел, однажды сможет сплавить их кожу вместе. Они разгадают этот секрет: тайную комбинацию, которая навсегда соединит их вместе. Они наконец станут абсолютно единым целым. Тонкие руки скользнули по коже, и Билл обхватил себя за плечи. Тепло-карие глаза отвернулись от окна. Он был настолько одинок. Настолько потерян без брата позади него, рядом с ним - потерян, не будучи способным коснуться его, почувствовать, услышать голос. Им никогда не понять, как себя чувствует разорванный пополам человек - у половины нет причины жить, нет резона делать следующий вдох и открывать глаза, и мозг не имеет оснований заставлять сердце биться. Нет, у него не было никаких причин быть сейчас живым. Но была бы причина, если бы брат был с ним. Было бы основание продолжать жить, цепляться за существование. Если бы Том был с ним, одиночество бы исчезло, испарилась тишина, и этой пустоты... не стало бы тоже. *** Черная холодная грязь скапливалась между пальцами при ходьбе, острый гравий впивался в стопы - в вены и нервы, в давно загрубевшую от ходьбы босиком кожу: Билл не носил обувь со дня смерти близнеца. Дождь давил на его хрупкие плечи, холодный и насмешливый, и Билл чувствовал, как тысячи иголочек протыкают его кожу. Темные пряди потяжелели от воды и липли к лицу и шее, тяжелые капли срывались с кончиков... Каждый шаг сопровождался хлестким ударом волос по лицу. Голова была опущена, но полный решимости взгляд устремлен вперед. Больничная роба насквозь пропитана ледяной водой и липла к спине, пуская мурашки вверх по позвоночнику. Губы посинели и зубы выбивали дробь, но Билл отказывался поднимать руки - они свободно висели вдоль тела и казались безучастными к буре. Он мог выдержать это. Том же мог. Том лежал так глубоко в земле сейчас: он спал под проливными дождями и сильным снегом, палящим солнцем и яростным ветром. Если Том мог справляться с такой погодой, то и он тоже мог. Билл шел по обочине, находясь с другой стороны металлической решетки, и наблюдал, как фары подъезжали к нему сзади, освещая дорогу по которой он шел, скользили по нему и вновь скрывались в темноте. Некоторые автомобили сбрасывали скорость, но никто не останавливался. Водители и пассажиры оглядывались на него, но предложений сесть не было. Оказавшись у кладбища, Билл замер перед закрытыми воротами и прерывисто выдохнул. Тепло изо рта образовало облачко пара, быстро развеявшееся под потоком дождя. Том был как раз здесь. Прямо здесь, ожидая его. Он ждал так тихо, так терпеливо столько времени... взвывал к нему, звал Билла вернуться назад. Тому было так холодно, так страшно и одиноко - в ловушке. Билл знал это, ощущал костьми, сердцем, кровью. Чувствовал страх брата перед вечным сном, один в темноте без возможности сбежать, похороненный так глубоко в земле, что нет и шанса когда-либо выбраться на поверхность. Он чувствовал боль от движения личинок и жуков, проделывающих путь под кожу брата, они разрывали ткани и поедали плоть, проникали в органы и оставляли в гниющем мясе свои яйца. Он чувствовал ощущаемый Томом холод, когда его одежда оказалась сгнившей и съеденнной, и ее отсутствие позволило червям и жукам свободно ползать по коже. Билл чувствовал щекотку на окоченевших ногах, сморщенность, сухость кожи. Мышцы и плоть испарялись. Распахнув ворота, Билл осторожно проскользнул внутрь и стал идти по проложенной тропе, разыскивая принадлежащее его близнецу надгробие. Его ноги погружались в глубокие, ледяные лужи, шелестели опавшие листья и скошенная трава, брошенная неряшливым сторожем. Чем ближе он подходил к могиле, тем больше боль и пустота поглощали его. Темнота, холод - более жуткий холод, чем кто либо мог вообразить - поглощали его тело, его сердце. В груди была дыра, желающая вновь оказаться заполненной, дыра, на месте откуда с корнем было выдрано его сердце. Сейчас здесь был сухой спертый воздух, сладкий застоявшийся запах свежескошенной травы, едкий вкус смерти на кончике языка. К горлу подступил рвотный позыв. Билл чувствовал, как насекомые танцуют на языке Тома, дырявят зубы, откладывают яйца между десен и сухих губ - губ, что были когда-то такими мягкими, такими теплыми, знали все самые интимные места на теле Билла. - Я здесь, - прошептал младший близнец дождю, переводя взгляд влево, чувствуя, что ощущения усиливаются: покалывание в онемевших кончиках пальцев, в груди все сжалось, сердце забилось быстрее - как молоток тяжело ударяло о ребра. - Я здесь, с тобой. Ноги начали двигаться по собственному желанию, по мокрой траве прокладывая путь, уводивший его вглубь кладбища. Декер, Гемсбеч, Вернон... Он шел мимо, не обращая внимания на надгробные надписи. Забравшись так далеко от входных ворот, он уверенно двигался к могиле брата, слыша поощрительный шепот Тома в голове. Хотя Билл был на месте только однажды, в день похорон, чтобы почти сразу уйти прочь, его мозг запомнил расположение и расстояние; Билл слишком долго мечтал об этой ночи, и наконец он был здесь. Упав на колени у вершины могилы, почувствовав пробившую его дрожь, Билл вцепился бледными пальцами в землю, царапая ногтями, темные прямые волосы упали на лицо, занавешивая бывшего солиста, и большие карие глаза с жадностью, вчитываясь, уставились на надгробие. Слишком долго Том лежал в одиночестве, слишком долго был наедине с темнотой и насекомыми. Он был так напуган, ему было так больно и так, так холодно! Том снова хотел знать, хотел почувствовать тепло живых рук, снова ощутить прикосновение мягких губ к щеке, оказаться поглощенным любовью еще только один раз. Это были вещи, потерянные в момент смерти - вещи, которых умерший жаждал и не мог получить. Том заслуживал их больше, чем кто-либо другой. Грязь испачкала колени, исцарапала ладони и попала на больничную робу, свободно висящую на тощем теле Билла, когда он медленно опустился на землю у могилы брата. Скользкие пальцы пробежались по свежей зеленой траве, выросшей над могилой, и первый судорожный вздох сотряс его тело. Пальцы задрожали, в горле внезапно застрял ком. Слезы защипали в глазах и темные ресницы сомкнулись, когда горячие дорожки заструились по щекам впервые за долгие пять лет. Утопая в грязи, младший близнец, наконец, зарыдал. Это было так несправедливо - оторвать их друг от друга! Нечестно и глупо держать их порознь и ожидать, что он проживет без того, кто делал его целым. Это было так несправедливо - Бог забрал от него брата слишком рано, украл его единственный свет в жизни, навсегда. Это было так несправедливо, оставить его здесь, одного, на всю жизнь. Это было неправильно! - Я здесь, - прошептал Билл между всхлипами, - Я сейчас здесь. Ты не один... Он прижался к земле ухом, пытаясь почувствовать малейшее тепло из могилы под ним. Он выслушивал сердцебиение, голос - какой-то знак, что Том был еще жив, что он похоронен из-за ужасной ошибки и просто спит. Том не был мертв, он только притворялся, чтобы напугать Билла. Том придурок - он просто притворяется. - Том? Давай, вставай, - застонал Билл, тряхнув руку брата. На фоне раздражающе громко гремел будильник. - Том! Молодой человек с удобством развалился на кровати: руки засунул под подушку, на которой спал, одну ногу вытянул, другую подогнул под себя, одеяло в скомканном виде покоилось рядом. Билл снова толкнул его в плечо, другой рукой хлопая по будильнику в попытках выключить. Лицо у него было недовольное. - Том? Давай, мы должны идти. Если ты не встанешь сейчас, мы опоздаем... - Билл отдернул руку и наклонился над спящим лицом брата, когда заметил, что Том абсолютно не двигался. - Том? Ничего. Ни единого вздоха, ни храпа или чего-нибудь еще, даже глаза не двигались. - Том, вставай, - раздраженный Билл с силой пихнул родственничка в плечо. - Кончай прикалываться. Когда реакция не обнаружилась и в этот раз, Билл почувствовал первый позыв страха - существовал ничтожно маленький шанс, что что-то было не так, что, может быть, ночью что-то случилось. Возможно, Том слишком много выпил или, может быть, после того как Билл пошел спать, Том взял таблетки - может быть, он принял слишком много. Мысли солиста стали закручиваться в спираль, страх рос, умножался, крепчал... - Том, вставай. Просыпайся, - захныкал младший близнец, нависая над братом и тщательно ощупывая его выглядевшие здоровыми губы и веки. - Том? - Бууу! - глаза Тома вдруг распахнулись, и Билл с криком вскочил на ноги. - Сволочь! Не делай так! - Ха-ха, твое лицо! Ты так испугался! - Не делай так больше, придурок! - судорожно выдохнул младший, действительно испугавшись за близнеца. Он посмотрел на Тома, а потом отвернулся, смаргивая слезы и поражаясь тупости брата. - Видел бы ты свое лицо! Бесценно! Билл сжал руки в кулаки, сел и начал избавляться от вырванной с корнем травы, дождевой воды, грязи. Он начал в ярости и отчаянии разгребать землю, сердясь на тех, кто разорвал их души, кто называл его уродом - на тех, кто использовал отвратительные слова, такие как "сумасшедший" и "больной". Они никогда не поймут его любовь к брату, они никогда не поймут потребности быть с кем-то до такой степени, что когда его нет рядом, твое тело начинает гореть, боль и холод повсюду до тех пор, по этот кто-то не оказывается наконец рядом. Он копал все глубже, чувствуя жар, сердце тяжело билось, дождь смывал землю с рук. Грязь забилась под ногти, но Билл продолжал копать, глубже и глубже, отбрасывая землю, воду и рыдая навзрыд - ему было жизненно необходимо спуститься вниз, к Тому, и быть с ним снова. Он заберет своего брата обратно от червей, жуков с их яйцами и всевозможных бактерий - он сделает невозможное и украдет его у земли, в которой он был похоронен, потому что Том сделал бы тоже самое для него. Он был там так долго, в холоде и одиночестве... Впервые гладкая серая поверхность гроба попала в поле его зрения после часа работы - руки Билла горели от боли, грудь и легкие сдавило, вода попала в нос и в горло, капли пота мгновенно смывались с его ледяной кожи. Дрожащие пальцы были целиком в царапинах и порезах, но Билл продолжал двигаться дальше. Он не собирался сдаваться, его цель была уже на поверхности, готовая его встретить. Он столкнул грязь в сторону, наблюдая, как дождь омывает гроб, смывает грязь и медленно заполняет водой пространство, которое Билл успел раскопать. Он не мог остановиться, не мог, он был так близко! - Я здесь. Я прямо здесь... - он оттолкнулся от земли, поскальзываясь и изо всех сил стараясь удержаться на больных ногах. Утопая в грязи, он встал по обе стороны от гроба, ладони принялись нетерпеливо искать замки, удерживающие деревянную клетку закрытой. - Я пытаюсь... Я пытаюсь... - замерзшие, дрожащие пальцы сцепились вокруг одного из больших замков и изо всех сил дергали до тех пор, пока тот не уступил. Присев на корточки у нижней части гроба, Билл очистил верхнюю от грязи. Поудобнее взявшись за крышку, он изо всех сил стал тянуть в противоположную сторону, пока не услышал характерный скрип и треск; петли вдруг уступили и створка сильно ударилась о землю. Едкого запаха, внезапно ворвавшегося в воздух, оказалось достаточно, чтобы сбить Билла с ног и заставить судорожно сглатывать, стиснув зубы в попытке удержаться от рвоты. Запах смерти - запах многолетнего разложения и гниения, ссохшихся органов и плоти окружил его. Вонь была настолько сильной, настолько невыносимой, что, казалось, оставалась в носу, каждый вдох обжигал внутренности, проникал в глотку и оставлял удушающий вкус на кончике языка; запах даже обжег глаза и будто пропитал кожу. Молодой человек оказался буквально сбит вонью и едва успел поймать себя инстинктивно вскинутой свободной рукой, удерживая свое тело от падения лицом в гроб. Рука практически онемела, ощутив движение маленьких ног на коже. Крик оказался прерван приступом неконтролируемого кашля, Билл отдернул руку и заскулил, видя в самых общих чертах: провалы глазниц и тусклые, в пятнах, зубы, широко ему улыбающиеся, в окружении плотно натянутой пергаментной кожи, которая расслаивалась от попадающего на нее дождя. - Нет... нет, нет, это не... Том! Нет... - полностью забыв о том, что напугало его чуть раньше, Билл схватился рукой за гроб, другой не решаясь приблизиться. Пальцы зависли над черепом - над испачканной и запятнанной, блестящей костью, в ужасе от необходимости ее коснуться, узнать, теплая или холодная она на ощупь, и казалось, что череп знал что-то, чего еще не знал сам Билл. Его брат. Его красивый, покровительствующий, любящий, верный брат... Его Том... Дождь стал затекать в рваную, выцветшую обивку гроба, впитываясь, проникая в поддерживающую голову Тома подушку и заполняя колыбель, ставшую его пристанищем для последнего сна. Дождь усиливался, вода стала заполнять вырытую Биллом дыру в земле, заполнять причину его печали. Там больше не было мысли, не было чувств. Были только останки его брата и его собственной боли. Было только негласное обещание любви и неудовлетворенная потребность снова чувствовать себя полным. Пальцы нежно гладили череп, остатки волос, плоти и кожи на костях. Он чувствовал только гладкую, теплую кожу на щеках, висках Тома. Это был он. Снова здесь с ним, после всего этого времени. Он был прямо здесь. *** - Билл? О Боже, что за запах? - медсестра, щурясь, закрыла нос тыльной стороной ладони, когда, войдя в комнату, оказалась сражена сильным, странным запахом. Вся комната, казалось, была пропитана зловонием; постельные принадлежности были сорваны с кровати и брошены на пол, вместе со шторами и одеждой. Запах стоял такой, как если бы кто-то умер и пролежал, сгнивая и разлагаясь, в течении длительного времени. Вонь повисла в воздухе, густая и невыносимая. - Билл? Где ты, милый? - снова попыталась медсестра, видя грязные лужи на кафеле. Наконец, ее глаза наткнулись на грязную кучу в углу комнаты. - Билл? Малыш, что ты там делаешь? Он лежал к ней спиной, свернувшись в клубок на полу. Его ночная рубашка была грязной и мокрой, он дрожал от холода, пальцы были сжаты и выглядели болезненно израненными. Подойдя ближе, медсестра увидела его опущенную голову и руки, вцепившиеся в стянутые с кровати мятые простыни, крепко прижимающие ткань к груди, будто защищая. - Билл? Ты так выпачкался... что случилось? Почему ты мокрый? Почему молчишь? Когда женщина протянула к нему руку, Билл всхлипнул, сжимаясь, и перевел на нее мокрые глаза. - Все в порядке, это всего лишь я. Я не сделаю тебе больно... Судорожный вздох Билла был ей единственным ответом. - Давай, малыш. Сейчас мы приведем тебя в порядок, хорошо? Я никому не скажу, но ты простудишься... Билл, как правило, был молчаливым, воспитанным и спокойным пациентом, не вызывающим беспокойства, но в этот раз на глазах у медсестры в один момент превратился в дикого зверя. Его руки мгновенно оставили простынь, и он вцепился в нее ногтями. - НЕТ! Она была ошеломлена. Глаза расширились, и женщина сделала шаг назад, держась за расцарапанное Биллом предплечье - это было на самом деле больно, хотя ногти у пациента были коротко острижены. Она выглядела испуганной и боялась вновь к нему подойти: подобное поведение было совсем нехарактерно для обычно милого молодого человека. Медсестра попятилась: - Хорошо... хорошо, я не буду тебя трогать, - она отошла еще немного, внимательно за ним наблюдая, и остановилась в дверях. В коридоре находились санитары, всегда готовые прийти ей на помощь. Пациенту ввели хорошую дозу сидативных и держали за руки и за ноги, пока тащили к кровати. Билл кричал и брыкался как только мог, дергал бедрами, не давая привязывать к кровати запястья и лодыжки, и все время не прекращал навзрыд рыдать. Он сопротивлялся, бился и боролся с удерживающими его ремнями, кричал во всю силу легких и умолял их позволить ему идти еще долго после того, как лекарства начали действовать. Когда мир закружился перед глазами, бывший солист вскрикнул и захныкал, продолжая рыдать как ребенок, а кто-то в палате уже начал убирать лужи и грязь на полу. Из его груди вырвался последний слабый вскрик, отражающий глубокую, мучительную боль в сердце, когда препараты взяли вверх и Билл обмяк на матрасе, вынужденный беспомощно наблюдать, как медсестра поднимает его простынь. Он глядел мертвыми, пустыми глазами, из которых продолжали катиться тихие слезы, как из завернутой простыни выпало что-то круглое, и на пол свободно посыпались остатки черепа его близнеца, чтобы все могли это видеть. Это любовь заставила его принести Тома с собой, любовь, что привела его туда, что держала их обоих в тепле и безопасности. Он не хотел, чтобы его брату снова было страшно, не хотел, чтобы он снова чувствовал одиночество или холод. Он просто хотел удержать его с собой - чтобы Том побыл с ним еще немного, прежде чем они забрали его навсегда.