Rumors About Angels/Слухи об ангелах

«Запах стоял невыносимый». Прошло шесть дней, прежде чем они пришли за ними. Шесть дней, прежде чем близнецов разорвали, прежде чем они ворвались в их персональный идеальный мир и с силой оттащили Билла от трупа брата. Бьющегося в припадке Билла, всхлипающего и безумно требующего вернуть его обратно. Том не мог принадлежать им! Они не могли причинить ему боль, и Билл не мог им это позволить. После шести дней оставшихся без ответов звонков, смс и мейлов, тогда как прежде близнецы всегда отвечали мгновенно, у их близких закрались подозрения. Беспокойство заставляло их чаще звонить, чаще писать, и в результате кто-то наведался в дом, который они арендовали, вместе с двумя офицерами из местной полиции, задействованной в поисках. - Пока нет ответа, - прошептала мама близнецов, качая головой. Она опустила свой сотовый; очередной звонок, но ее сыновья не передумали и не взяли трубку. Взгляд переместился с девайса в руке на оставленные перед домом автомобили – там же, где были, когда она приезжала в гости в последний раз. - Вы уверены, что они дома? - Их машины на дороге, они никогда не выбираются из дома без них – даже в туре эти авто находятся в гараже или где-то еще. Это ненормально. Один из офицеров обошел женщину и вновь постучал в дверь. - Полиция! – громко произнес он, перекрикивая злой и предупреждающий лай четырех собак внутри. «Скорая обнаружила на месте мертвого гитариста Токио Отель». Из-за двери по-прежнему не было ответа. За десять минут, что они простояли, в доме не раздалось ни звука, ни движения, ни одного сигнала о том, что внутри есть живые. Только четыре оголодавшие собаки прыгали на дверь, царапались и скулили. Один из полицейских остался с Симоной, а другой стал обходить территорию, заглядывая в незакрытые шторами или жалюзи окна. Но скоро вернулся, качая головой: офицер не обнаружил ничего необычного. Но вместе с тем, не было оснований утверждать, что все в порядке. Он вновь постучал, на этот раз с еще большей силой. - Откройте немедленно! Полиция! «Было установлено, что смерть наступила в воскресенье ночью». В итоге один из полицейских повернулся к матери близнецов и, получив разрешение, выбил ногой дверь. Четырех живых существ, когда те, наконец, перестали нападать, заперли в ванной. В тот момент первые из посторонних вступили в их идеальный мир. Пара офицеров стала медленно обходить дом, объявляя о своем присутствии криками: «Полиция, кто-нибудь дома?» и «Билл? Том?». Но в ответ их встречали только тишина и лай с рычанием из ванной – собаки предупреждали хозяев о том, что злоумышленники проникли в дом. Обнаруженное внутри дома добавило беспокойства как матери, так и приведенным ею полицейским. В первых комнатах сильно пахло собачьей мочой, ковры и мебель были изгажены. Дорогой кожаный диван и кресло в гостиной растерзаны, подушка разорвана пополам и выпотрошена, глубокие царапины уродовали блестящую черную кожу. Два деревянных столика, так же как и ножки обеденного, изгрызены. Скатерть стянута со стола, на полу куча битого стекла – остатки чаши, где обычно лежали фрукты, которые близнецы никогда не ели. В следующей комнате домашний телефон был вырван с корнем, одна часть трубки медленно качалась на проводе, а другая валялась у подножия лестницы. - Есть кто-нибудь дома? – крикнул полицейский, доставая из-за пояса фонарик и немедленно включая. Слабый луч высветил разбитые предметы, хрустевшие у него под ботинками, груды измельченных документов, растоптанную пару солнцезащитных очков от Dior, собачья слюна все еще стекала с одного из уцелевших стекол. Пригнувшись и прижавшись к стене, мужчина перешагнул через груду одежды в конце зала и пошел по следу, начав спускаться в темноту. Неприятный запах он уловил сразу, но не сумел его распознать. Среди тяжелого, влажного воздуха дома пробивался еще один, он закрался в нос офицера и поселился на его языке, заставив желудок сжаться. Когда он толкнул ногой первую закрытую дверь, стало только хуже. Офицер повернулся к товарищу, все еще стоящему с Симоной в начале коридора, и зажал рукавом рот и нос, заметив, что женщина повторила за ним. - Звоните в скорую. «В качестве причины смерти было установлено удушение». Входя внутрь, никто не ожидал обнаружить представшую их глазам картину: отвратительный, душераздирающий вид младшего близнеца, обвившегося вокруг своего брата, уложившего голову ему на грудь и удерживающего как никогда крепко. Глаза Билла были широко распахнуты и застелены слезами, когда они попытались оттащить его. Он задыхался и отчаянно цеплялся за холодную кожу брата, когда двое полицейских схватили его за плечи и талию и начали разделять, оттаскивая близнецов друг от друга. Его сознание в ужасе вопило, по щекам непрерывным потоком катились слезы, а пальцы цеплялись за Тома так крепко, как только могли. Они не могли забрать его! Не сейчас! Не сейчас! *** Темные глаза тупо глядели в потолок; в комнате стояла абсолютная, оглушительная тишина. Стерильная белая палата с бесцветными стенами и ослепительно белым линолеумом на полу, холодная, душная, комната с одной единственной кроватью. Окно над его кроватью зарешечено, железные брусья приварены настолько крепко, что не оставляли находящемуся внутри надежды когда-нибудь выбраться. Окно так же являлось единственным источником солнечного света, будившим его каждое утро или избавлявшим от бессонницы, когда на рассвете уставшие глаза закрывались, избегая боли от режущих солнечных лучей. Или пока он не отказывался моргать вовсе. С того места, где он лежал, он мог слышать телевизор, громко работающий за стеной в комнате медсестер. Он мог слышать каждое слово из выпуска новостей, каждый вздох мужчины, рассказывающего о последних событиях в спорте и развлекательных мероприятиях, политике и, наконец, что-то о собаке, спасшей семью из горящего дома. Ничего из этого его не заботило. Его не заботило, что происходило со всем остальным миром – какое это имело значение? Билл тихо втянул носом воздух, повернулся на кровати, и его глаза тут же зацепились за трещину в стене, где стык между стеной и полом был отделан белым-белым плинтусом. Чем дольше он на нее смотрел, тем больше убеждался, что пол не был абсолютно плоским: возможно, здание было построено на неровном фундаменте или линолеум был положен небрежно. Может быть, пол был ровным до определенной точки, а потом наклонялся вверх или вниз. Это, должно быть, был какой-то продуманный, садистский дизайн учреждения, призванный не дать пациентам сойти с ума окончательно, или наоборот, толкающий дальше в безумие, чтобы продолжить получать средства за содержание. Кроме как лежать, делать здесь было нечего. Не о чем думать, нечего вспоминать, не о чем беспокоиться, нечего планировать, обсуждать или принимать решения – просто… существовать. Лекарства, которые они заставляли его пить каждое утро, казалось, вызывали оцепенение. Медсестры называли их антидепрессантами, но препараты полностью заглушали все его чувства, так что даже слезы не приходили к нему, хотя он знал, что в нормальном состоянии бы бился в истерике. Слезы не пришли ни разу за последние годы. Тихий стук привлек внимание Билла, заставив перевести взгляд на дверь, и в свете прихожей он смог увидеть высокую медсестру с тетрадью в руках. Длинные светлые волосы с темными корнями были стянуты в неаккуратный, профессиональный хвост на затылке, поверх белого платья с серым верхом, чуть выше колен, был наброшен больничный халат, имя «Мэри» вышито синими нитками на груди с левой стороны. Та же медсестра среднего возраста, которая приходила к нему каждый день, чтобы задать те же вопросы и получить те же ответы. - Сегодня снова не ел? – начала женщина. Каблуки ее туфель мягко стучали, когда она входила в комнату и огибала кровать. Билл поднял на нее миндалевидные глаза, но ничего не сказал. - Тогда я велю Кармин принести ужин вечером. Мери была единственной, кто понимал его. Она была единственной, кто понимал, что он не хочет улучшений. Он не ел до тех пор, пока не чувствовал, что вот-вот умрет от голода, никогда не выходил из комнаты, хотя не был прикован к кровати или инвалидной коляске, и говорил… Ну, за пять лет этого так и не произошло, и Мери знала, что он не собирался сейчас начинать. - Как ты себя чувствуешь? – Мария проявляла личную заинтересованность в Билле; с тех пор как узнала, почему он попал в больницу, она возложила на себя заботу о нем. Даже в свои редкие выходные она приезжала к нему в гости, садилась рядом и разговаривала с ним. Мери была убеждена, что это поможет ему, если пройдет достаточно времени. Она села рядом с ним на кровати, отдавая ему все свое внимание. Ласковые пальцы мягко погладили щеку молодого человека, отодвигая непослушные пряди темно-коричневых и грязно-белых волос. Пальцы заправили волосы Биллу за ухо и, расчесывая, проделали весь путь до кончиков, поднялись вверх и сделали это снова. В то время как женщина занималась его волосами, веки парня медленно стали опускаться, фокусируясь сейчас на свободной руке женщины, удерживающей тетрадь. Движение успокаивало, и он не был против. Мари не осуждала его, не смотрела, как на урода, не боялась и не относилась по-другому, не так, как ко всем – она была ему матерью, другом. - Думал ли ты о нем сегодня? – спросила она. Ее теплые карие глаза встретились с его. Билл медленно кивнул, позволяя глазам закрыться, и уткнулся лицом в подушку. - Да, как всегда.