Всё-таки живые

      Владимир, брат Фёдора, как и я, архитектор. Строит дома в Москве, часто уезжает в командировки по всему Союзу. Дознавшись, что мы с ним специалисты в одном деле, часто притаскивает мне свои чертежи на рассмотрение, а потом с обидой выслушивает разгромную критику. Его жена, трудоголик из той же строительной области, в довольно прохладных отношениях с Мари, которую считает слишком «дворянской», тайно презирает за титул домработницы и за глаза зовёт «мадамой». Впрочем, сама «мадама» слишком деликатна, чтобы обращать на это внимание, и без возражений соглашается посидеть с девчонками, если вдруг Скворцовым-младшим надо сорваться в снега Магадана или степи Казахстана. Тем удивительнее было их решение взять в семью мальчишку из детдома. Это всё как-то прошло мимо меня: несмотря на ненормативное любопытство, я всё ещё была настолько далека от происходящего, имела настолько малый опыт в таких вопросах, что просто не понимала, о чём идёт речь, пока в одну прекрасную июльскую пятницу Володя не приехал с малолетним тощим и совершенно незнакомым ребёнком и не сказал: «Знакомьтесь, это наш сын, Павлик».       Короткая щетинистая стрижка, одежда на размер больше, оттопыренные уши, ссадина на подбородке и затравленные глаза — первое моё впечатление от этой ювенильной особи. Особенно врезались в память именно глаза — часто смаргивающие, заискивающие и напуганные одновременно, я таких даже в концлагерях не встречала. Как потом я услышала в вечернем разговоре между Фёдором и женой — «как у голодной бездомной собаки в плохую погоду». Из их же беседы я вытащила несколько новых интересных фактов о гуманоидных семьях, таких, как «лишение родительских прав», «жестокое обращение с детьми» и прочее. Для меня это прозвучало настоящим открытием. Далеки спокойно могут пожертвовать потомством в случае необходимости, в нашем базовом словаре по умолчанию нет слова для обозначения детей — мы сразу сходим с конвейера взрослыми. Однако земляне — низшая раса, испытывать привязанность к себе подобным у них нормально, а к детям — прописано биологией, и чтобы шла ошибка их первичного инстинкта... Это вовсе из ряда вон, на Скаро такое выбраковывают сразу. Пашка до пяти лет жил с родителями, страдающими от алкогольной зависимости, и бывал ежедневно бит, порой до полусмерти. В итоге во время особо бурной семейной ссоры жена зарубила мужа топором и закопала на заднем дворе дома, заставив мальчишку себе помогать. Естественно, оказалась за решёткой, а ребёнок — в общественной организации, занимающейся воспитанием детей, оставшихся без присмотра родственников. Насколько мне сейчас удалось изучить эту систему, ничего более корявого и идущего вразрез с собственным менталитетом цивилизация землян не могла придумать. Восемнадцать лет строгого заключения, хоть и с комфортными условиями проживания — вот что, по сути, являют собой их детские дома. Никакой психологической поддержки или адаптации к окружающему миру. Помидоры только в салате, как грустно шутит Фёдор. Для взрослых преступников местная система наказания и то часто мягче, а эти дети не виноваты ни в чём, кроме того, что остались без родителей*. Павел был не просто сломлен — сломанных я видела, они не такие, — он был как вырванный из почвы сорняк, раздавленный в колее. Неснятое психическое потрясение и полная подорванность доверия как к взрослым, так и к детям, и нечего удивляться, что примерно к середине августа ему снесло крышу, и он начал катать истерики. А поскольку он так и не сошёлся со своими новыми сёстрами (точнее, они его не приняли из-за плохой информационной подготовки на тему того, каким будет их новый братик), а приёмные родители успели уже дважды сорваться в какие-то срочные, хоть и очень короткие, командировки, эти скандалы были очень, очень бурными. Вплоть до побегов. Им всем был нужен срочный курс психологической реабилитации, но в этой стране не принято, как они сами говорят, «выносить сор из избы». Единственный, кто тогда более-менее понял, что происходит, и даже мне смог это внятно объяснить, была Мари. И она же мужественно приняла на себя удар, взяв Пашку под защиту и буквально спася от возвращения в детдом. Грохот мебели, рыдания, драки с близнецами — вторая половина дома превратилась в поле битвы, но адвокат в лице «мадамы» сумел вызвать доверие у мальчишки, и когда самая острая фаза адаптации миновала, Пашка стал сбегать не в подворотни, а к своей защитнице.       «Тёть Маш, можно, я у вас посижу?» — отведённые в сторону глаза, напряжённые плечи, губы сжаты в нитку, руки засунуты в уже растянутые карманы школьных штанов, ранец висит на одном плече. Утро субботы. Опять прогул школы и побег из города в Валентиновку. Мари всплёскивает руками, чуть не роняя чашку со стола — мне всё это видно через окошко, выходящее на пропахшую яблоками террасу.       «Ох, Поль-Пополь. Ну что мне с тобой делать, горе луковое... Ладно, садись, пей чай, а я позвоню Володе, что ты у нас. Если там мой ученик придёт, скажи, чтобы подождал!» — и, взяв двушку** и накинув на плечи шаль, бежит на почту, к общественному телефону.       Пашка роняет ранец у входа, мажет свежим яблочным повидлом кусок хлеба, откусывает, откладывает на край стола и падает лицом в клеёнку, вздрагивая плечами. Нервный плач без слёз — просто жалобный скулёж затравленного зверя. Я молча наблюдаю.       Пять земных минут, стресс слегка выплакан. Пашка, забыв про чай, берёт корзину яблок, нож, миску и отправляется на кухню. Конец сентября, в доме творится яблочный завал, идёт бесконечная варка и закрутка повидла в любую свободную секунду, и мальчишка уже выучил, как это делается. Сейчас он сядет на кухонный табурет, думаю я, и будет забивать стресс тупой работой. Мне знакомо и это состояние полного бессилия, и это желание выть, и работа до смертельной усталости, до отключения мыслей. Я знаю его одиночество во враждебной среде. Это единственный в доступной зоне гуманоид, с которым мы разделяем схожие чувства. Но с ним нельзя заговаривать, думаю я. Дети ненадёжны, дети опасны, дети — это то чуждое, что вызывает у меня инстинктивное отторжение. Да и он не придёт. Даже если близнецы ему проболтались, что я не робот, а инопланетянка, он никогда не проявлял ко мне никакого интереса.       И в этот момент Пашка входит в библиотеку со всем своим барахлом, не глядя устраивается на диване и принимается чистить яблоко. Потом второе. А потом, не отрываясь от своего занятия, спрашивает: «Тебе, наверное, тоже одиноко?»       Тогда я отмолчалась, но это его не остановило. Однажды я напилась и гнала вслух поток сознания — вот так и Павел выговаривался в молчащую меня. Что он не может прижиться в новом доме. Что тоскует по настоящим родителям и одновременно их ненавидит. Что с удовольствием бы убил вот этим ножом свою мать, как она убила отца (тут я наконец на него посмотрела). Что взрослые всегда предают. Что лучше бы его забрала тётя Маша с дядей Федей. Что в детдоме его постоянно били — согруппники, воспитатели, старшие ребята. Что весь мир делится на тех, кто бьёт, и тех, кого бьют (здесь я едва не согласилась вслух). Что жизнь — полное дерьмо, и школа — полное дерьмо, и новая семья — тоже полное дерьмо, и он сам — абсолютно полное дерьмо, которое опять непременно бросят. Всё это перемежалось через слово крайне грубыми ругательствами, которые он тогда сдерживал только в присутствии Мари. Но, как ни удивительно, я его понимала, и он это каким-то образом почуял. Потому что пришёл ещё раз ночью, пришлёпал босыми ногами, завернувшись в одеяло, снова устроился на продавленном диване и спросил: «Слушай, а какая она — твоя планета?»       Ну что мне ещё оставалось...       «Тебе не понравится».       «А почему ты здесь, на Земле?»       Я поглядела на его лицо, насквозь пронизанное горячечным любопытством, и поняла, что мы похожи даже больше, чем вообще-то допустимо для далека и низшей твари.       «Меня изгнали».       «Тань, ты тоже брошенная?»       Врезал прямо в мозг. Я промолчала, но меня выдал проклятый улыбастер. Пашка сполз с дивана, уселся рядом со мной и накинул конец одеяла на скафандр, прижавшись ко мне боком. Теперь он грелся об мои датчики, а я боролась с желанием отодвинуться от его тощего длиннолапого тельца.       «Да ладно тебе... Не грусти. Лучше скажи, как тебя по-настоящему зовут?»       Я пару раз выдохнула, чтобы задавить брезгливость и взять себя в ложноручки, и ответила:       «В переводе на русский — Солнечный Тетраэдр. Но лучше зови меня, как принято в этом доме. А то... — я на миг замялась, но потом всё-таки сказала правду, — ...очень больно».       «Ага», — шумно шмыгнул он носом.       «Температура пола слишком низкая для ювенильной особи. Переместись обратно на диван и спи, — поймав протестующий взгляд и уже приоткрывающийся для возражения рот, я добавила, — если хочешь, я постою рядом».       «Ага», — снова согласился мальчишка, забираясь на скрипучие пружины и пристраивая голову на валик. Пришлось подежурить, пока он не отрубился, и многое под это дело обдумать.       А на следующий день мы вместе чистили яблоки, тёрли их на тёрке, смешивали с сахаром и корицей и отдавали Мари на варку и закатку, и я всё больше и больше понимала, что ювенильные особи — это вселенское зло. Потому что именно этот преданный озлобленный мальчишка смог сделать то, что было не под силу никому из низших — он показал мне меня со стороны. А со временем и вовсе заставил к себе привязаться. Где-то к Новому году я поняла, что начала выделять этого малолетнего щенка из общего планктона примерно так же, как Ривер или Доктора. Нет, далеком я его до сих пор не представляю, у него не наша натура. Но бактерии в мозгу у нас с ним примерно одинаковы, и общение с Пашкой скрашивает мою ссылку.       После новогодних праздников периоды острой ненависти к жизни у Павла постепенно начали сходить на «нет», прекратились бурные истерики, иссяк поток матерщины и даже слегка наладились семейные отношения, но он по-прежнему продолжает удирать на выходные в Валентиновку, а иногда проделывает это и в будни. Правда, за это я устраиваю ему школу прямо на месте, заставляя учить программу — дел-то, просканировать его портфель вместе с дневником и всеми учебниками. Но похоже, ему нравится заниматься в моей компании. Говорит, я понятно объясняю. В Валентиновке Пашка неплохо подтянул математику с историей, а также языки. А вот литературу он осваивает сам, я только могу проверять знание текста — всякие сочинения и письменные мнения без меня. Так что дневник «Поля-Пополя» представляет из себя ядерную смесь бесконечных замечаний о прогулах и высоких баллов за усвоенную программу, иногда перемежаемых «парами» и «колами» за поведение.       И вот сегодня он снова к нам свалился, вздрюченный и нервный — обычное дело, когда Владимир улетает в командировку, а дома командует его решительная и гиперактивная жена. Мари, посмотрев на календарь, где значился четверг, вздохнула и традиционно предложила зайти в местную школу, договориться, чтобы он походил туда до конца недели. Пашка традиционно сказал: «Да ну, с Танькой лучше», — и отмахнувшись от обеда, побрёл отрабатывать визит, чистить кухню. Что-что, а дисциплина у него есть, и бардак он не выносит так же, как и я. Только я предпочитаю поддерживать в чистоте своё личное место, а он всё вылизывает, это у него способ снять нервное напряжение. Потом Мари всё-таки влила в него суп и пошла заниматься со своей «вечерней сменой» — у неё два урока с утра и два вечером, — попросив Павла сгонять за макаронами. И естественно, он всунулся ко мне и спросил, пойду ли я с ним.       В посёлке меня знают, как робота для домашних дел, хотя я ими почти никогда не занимаюсь. На фоне Фёдоровых починок соседской техники, а также всей той облегчающей жизнь ерунды, которую я наклепала от скуки, местное население глотает такое объяснение и не давится, только участковый милиционер какое-то время озадачивался, не надо ли мне прилепить номера, как на мопед — всё ж таки транспортное средство. Кто-то, вспомнив местную фантастику, брякнул мне в спину «лошила»***, с тех пор кличка прилепилась, и заочно я для местных — аббревиатура от «лошадиной силы». Рассказ этот я знаю, и если бы не необходимость сидеть тихо, я бы им такую лошадиную силу устроила, что вспоминать было бы некому. А так приходится относиться к прозвищу с чисто даледианским презрением и строить из себя послушную домохозяйку по кличке Танька. Мои прогулки со Скворцовыми до магазина — довольно нормальное явление, тут все привыкли, да и настройки фильтра восприятия не позволяют окружающим слишком концентрировать внимание на моей особе. Конечно, мне не хотелось вылезать именно сегодня, в такую слякоть, но Пашка состроил упрашивающую рожицу и пообещал сам почистить мне скафандр, когда вернёмся. Словом, я сдалась, и прихватив сумку и выделенные деньги, мы отправились по макароны. Не знаю, что было бы, останься мы дома, потому что с этого похода всё и началось.       Мы уже возвращались. Пашка то перепрыгивал через лужи, то цеплялся за меня и прокатывался два-три де-лера через особо глубокую грязь, и на ходу жаловался, что ему влепили «пару» по пению и выгнали за дверь за то, что он заявил про слова разучиваемой песни, дескать, не волшебник в голубом вертолёте, а Доктор в синей будке, и покажет не кино, а время и пространство. А чего, разве он не прав? Волшебников не бывает, а Доктор есть, так надо и слова переделать, чтоб правда была. Я молча тащила на манипуляторе смешную сетчатую сумку с макаронами и буханкой чёрного, который Павел может есть килограммами, и думала о том, что не стоило рассказывать мальчишке о Хищнике, и что появись сейчас этот «волшебник в голубом вертолёте», то есть в синей будке, я бы его... И тут моего подопечного окликнули из проулка. Дело даже не в том, на тему чего окликнули — в апреле вся детвора строит запруды и копает ручьи, — а в том, кто его окликнул. Это был Вася Фадеев, ученик Мари и Павкин сверстник. Тут я и поняла, что назревают какие-то проблемы: во-первых, Вася в этот момент должен был сидеть за пианино Скворцовых и долбить с Мари гаммы, во-вторых, этот маленький, толстый и неисправимо вежливый детёныш никогда не перемещался без сопровождения своей такой же толстой и неисправимо вежливой бабушки, а в-третьих, мне очень не понравились результаты визуального сканирования — красноватая сыпь на щеках и слишком блестящие глаза. Быть может, это была просто такая аллергия на зацветающую мать-и-мачеху, но больше походило на местные инфекционные заболевания с сыпью, вроде кори или краснухи. Вот только температуры не хватало. В смысле, её вообще не хватало, землянин с температурой тела в тридцать три и пять градуса — это, кажется, очень ненормально. Поэтому я ненавязчиво вклинилась между ними и ультимативно отрезала, что Павел пойдёт домой, потому что у него не сделано домашнее задание, а сам Василий пойдёт пить горячий чай и восстанавливать температурный режим организма, причём не к нам, а к себе.       Дальнейшее поведение ребёнка насторожило меня ещё больше. Он попытался приблизиться к Пашке, и вот тогда я очень пожалела, что до сих пор не воссоздала излучатель. А ведь всё необходимое давно лежит в сарае, и остановило меня только одно: в здешних условиях я не смогла бы его загерметизировать в достаточной мере, а вот улыбастер был вклеен идеально и абсолютно герметично. Впрочем, совсем без вооружения я не осталась, но конкретно в тот момент не могла использовать ничего из своего арсенала, не задев при этом спутника. Поэтому, снова преградив Василию путь, я сказала то, что должен был бы сказать любой робот на моём месте: «У тебя сыпь и ненормальная температура тела. Иди домой и вызови врача». И насторожилась ещё больше, получив не обычную детскую отмазку, а тихое взрослое хмыканье: «Какая наблюдательная». Но прорваться мимо меня без драки было явно невозможно, и «Вася» отступил, улыбнувшись и пообещав зайти вечером.       Видимо, всё это озадачило и Пашку, проводившего нашего подозрительного собеседника взглядом вместе со мной.       «Ты чего?» — спросил он.       «Домой», — приказала я.       Павел не посмел ослушаться, он вообще со мной редко артачится. Причина довольно простая: он на своей шкуре испытал, как я умею молчать декадами и могу его не пускать ночевать в библиотеку — а комнату кузенов, которую Мари выделяет мальчишке во время побегов из Москвы, он недолюбливает. Только когда мы прошли через перелесок возле станции и оказались на своей улице, я продолжила:       «С ним что-то не так. Нестандартное поведение. Слишком низкая температура тела. Сыпь. Возможно, заболевание».       «Ты чего, от кори знаешь как температура подлетает! Я болел...»       «Знаю лучше тебя. Сыпь бывает не только от кори».       Как только мы оказались за калиткой, я отдала Пашке покупки и погнала в сторону главного крыльца, а сама направилась к заднему входу в дом, чтобы проверить кабинет Мари. К некоторому удивлению, я не обнаружила там настоящего Васи, зато хозяйка расставляла натюрморт с гипсовой головой и букетом первоцветов.       «Разве у тебя не должен быть урок?» — уточнила я.       «Dis-donc****, Фадеевы же уехали на неделю вместе с Базилем, — отозвалась Мари. Мне по первому времени было довольно сложно приспособиться к её манере переделывать все имена на французский лад. — Сегодня или завтра должны вернуться, я что-то запамятовала».       «Куда уехали?»       «К родственникам. То ли свадьба, то ли юбилей, не помню».       Очень информативно, но это же Мари. В её голове сплошные гаммы, светотени и педагогика, на факты из реальной жизни там места не осталось. Но ситуация отчасти прояснилась, два одинаковых мальчика по Валентиновке не бегают, и ответы на вопросы следует начинать искать с дома Фадеевых.       «Кажется, я сегодня видела Васю. Напомни, где он живёт?»       Мари, критически прищурившись, в очередной раз передвинула стакан с цветами и ответила:       «Да вон, журнал на этажерке. Посмотри сама, я не помню адрес наизусть».       Я сосканировала её записи, со скрипом расшифровала летящий почерк с завитушками и отправилась усаживать Пашку за уроки. И ждать вечера. Но разве этот малолетний паршивец мне даст отмолчаться?! Вот сейчас закончил с математикой, развалился на диване с учебником истории — у него по программе Древний Рим — и хитро так смотрит:       — Таньк, ты вся на нервах.       — Объясни?       — Я уже минут пять в носу ковыряю, а ты мне до сих пор замечание не сделала. Значит, очень сильно думаешь над чем-то.       Ах, ты хочешь моего внимания? Изволь.       — Расскажи, что запомнил о Пунических войнах.       — «Карфаген должен быть разрушен!» — громко провозглашает Пашка, потрясая учебником.       — «Carthago delenda est». Кто сказал?       — Не помню, — с радостной улыбкой малолетнего дебила отзывается он.       — Катон Старший. Заканчивал этой фразой любую речь, и добился своего. Заодно заложил основы психоуправления для будущих масс-медиа. От какого слова образовано название «пунические»?       — Та-анька!..       — Вспоминай.       — Ну не помню... Пуны. Негры, что ли.       — Уточнение, «смуглокожие».       — Зануда, — бормочет он, прячась за учебником.       — Учителю тоже скажешь, «зануда»? Сиди и учи.       — Сначала скажи ты-ы. Что задумала?       Подхватываю со стула подушку и крепким толчком манипулятора отправляю в несносного паршивца, как бы это сделала Мари.       — Сиди и учи.       — Выучу — скажешь?       — Да.       Послушался, уткнулся в параграф, но продержался меньше скарэла.       — Та-аньк...       Так и знала, что человеческие методы воспитания подушкой бесполезны. Вместо ответа сужаю диафрагму и молчу. Столько времени живу с улыбастером, а до сих пор не отвыкла выражать эмоции «прищуром».       — Ну не надо так на меня смотреть. Ну правда, скажи.       — История, ботаника, немецкий. Выучишь — скажу.       Павел со вздохом принимается за домашнее задание. Знает, что я проверю наугад, да ещё подкину пару вопросов из пройденного ранее материала, и спорить со мной бесполезно, как со стенкой. А я стою и размышляю, как бы мне получить биологический материал на исследование, а то не нравится мне эта полутрупная температура. Достаточно одного прикосновения, но лучше к правильным датчикам. И в мозгах бы у этого Василия покопаться. Куда-то он с родителями уезжал. Что же случилось в той поездке, и была ли она вообще?       Тихий звук подъезжающего «жигулёнка» на периферии слуха. Остальные даже не услышат, пока не загремят ворота гаража.       — Фёдор вернулся со службы, — говорю корпеющему над немецкими упражнениями мальчишке.       Пашка тут же срывается с места и вылетает на кухню греть обед. Очень скоро туда заходит и Мари, заслышавшая железный грохот в гараже — так уж вышло, что заднее крыльцо дома ближе к калитке и воротам, чем оба парадных. Надо будет сказать Фёдору, чтобы поел и пошёл со мной погонять движок вхолостую, мне не нравится звук — что-то там опять в его доисторическом ведре с гайками разболталось. Что именно, не разобрала: мало того, что дерево стен сильно искажает звуковые волны, так ещё и эти двое кастрюлями и сковородками гремят. Ясно только, что автомобиль урчит не вполне обычно.       Фёдор входит на террасу хмурый — очевидно, что-то не заладилось на работе. Ладно, пусть они там посуетятся и его пообихаживают: как показывает опыт проживания с землянами, их мужчины после еды добреют. А потом этот экстраверт сам всё расскажет, не за чаем, так в гараже.       Впрочем, прорывает его ещё за супом:       — Танька у себя?       — Как обычно, — отвечает Мари.       — Поговорить с ней надо, — ложка скребёт по фаянсу тарелки.       Открываю окно и высовываю фоторецептор:       — Говори-и?       Он, всё ещё мрачнее тучи, зло втыкает вилку в поджаристую фрикадельку:       — Савицкий…       Это начальник его лаборатории. Молча жду продолжения.       — Запорол мой проект, зар-раза страшная.       Предположительно, они принимают участие в разработке какого-то нового военного спутника. Степень секретности не позволяет Фёдору рассказывать о работе, но он периодически пристаёт ко мне с вопросами по столь специфическим деталям, что вычислить конечную цель не cможет только полный идиот.       Всё так же молча жду подробностей.       — Говорит, слишком рискованно, а на самом деле Олега, своего племянника, пробивает. А там не разработки, а чёрт-те что и сбоку бантик. Я тебе просто показать хотел…       — Я не буду вмешиваться в ваш технический прогресс.       — Да я тебе просто на листочке почерчу и объясню оба варианта, а ты скажешь, какой рациональнее.       Соблазняет. Но я давно приняла твёрдое решение по этому вопросу.       — Нет, — мой ответ его сильно огорчает, но я знаю, чем подсластить пилюлю. — Но могу рассказать, что делают в этом случае на моей планете. Тебе надо чётко сформулировать, в чём разница между вашими проектами, и обратиться с этим к контролёру… то есть вышестоящему начальнику.       По-моему, я сказала что-то не то. Во всяком случае, на лице Фёдора нет никакой радости насчёт моего предложения:       — Это же кляуза!..       Кляуза. Запросить дополнительные словари, найти слово, проанализировать. Всё равно не понимаю…       — Объясни-и?       Смотрим друг на друга, каждый старается вникнуть в логическую цепочку другого.       — А как это ещё называется?       — Выбор более рационального варианта. Решение спорного вопроса третьим компетентным лицом, чей ранг позволяет пресечь назревающий конфликт.       — У вас все дела так решаются? — взгляд скептика, устремлённый на мой фоторецептор.       — Подождите, — Мари поднимает ладони, как бы разводя нас в стороны. — Прошу вас, давайте по очереди. Татишь, — это она так на свой лад переиначивает «Таньку», — как бы ты поступила в подобном случае? Именно ты сама?       — Когда я видела, что решение командира нерационально и его можно улучшить, я сперва обращалась непосредственно к нему, частным порядком. Если он не принимал мою позицию, я обращалась к вышестоящему контролёру и оставляла решение за ним. Если у меня были просчёты и командир был прав, мне на это указывали. Если был неправ командир, ему на это указывали. Если ошибка командира была слишком серьёзной и ставила под угрозу конечную цель, его могли понизить в звании и даже поменять нас местами, — землянам детали знать не нужно, но вообще, именно так мне и пришлось выкарабкиваться из космодесанта. Полгода меня там промариновали в рядовых в связи с приговором, но потом всё-таки признали, что я могу быть намного полезнее на других должностях. Так от командира звена до капитана катера, оттуда в младшие инженеры и прочь с передовой.       — И что, неужели это всех устраивает? — скептически спрашивает Фёдор.       — У нас, в отличие от землян, главным критерием оценки единицы общества является уровень интеллекта. Если ты оказался недостаточно пригоден для назначенного места, значит, тебя передвинут туда, где ты будешь полезнее для Империи. Фёдор, если ты имеешь в виду, не мстили ли мне за такие рокировки, — нет, не мстили. У нас все понимают, что мы работаем на общую цель, и эта цель — могущество и превосходство нашей расы. Упрямство и недоработки на местах могут ударить по всем. Поэтому с решением командования не спорят, если нет достаточных аргументов. Но если аргументы есть, тебя всегда выслушают и решат, кто прав, а кто неправ. Поэтому нет ничего предосудительного в том, чтобы обратиться к контролёру, особенно если в дело замешаны государственные интересы, финансы и время, потраченное на разработку проекта.       — С одной стороны, ты говоришь разумно, но с другой это всё-таки подло, что-то делать за спиной у другого, — вздыхает Скворцов-старший.       — Решай сам.       Эмоции, эмоции… Как меня достали земляне этим своим хождением на поводу у эмоций! Зато я начинаю понимать о них кое-что новенькое. Два года назад я бы вообще не смогла разобраться, что подлого в подобном поступке. Сейчас мне ясно, почему с их точки зрения это так: ответ лежит в семейности. Земные гуманоиды живут маленькими стаями с нестрогой иерархией. Их менталитет настроен прежде всего на поддержание порядка и обеспечение именно своей стаи. Следовательно, любое публичное действие подсознательно воспринимается всеми нацеленным именно на получение выгоды для собственной семьи — ну, или если семьи нет, то для себя. В благородные мотивы поверит едва ли один из десяти. Сообщество, сколотившееся из группы стай и называемое «нацией», у них вторично. У нас же вся эта система работает совсем иначе: исходя из земной логики, далеки — сколько бы их ни было, хоть два, хоть триллионы, — имеют одну-единственную стаю с одним-единственным постоянным вожаком, он же диктует иерархию, идеологию и общую политику. Поэтому далеки всегда работают на благо государства и не отделяют себя от него, а если кто сдвигается идеологически, то сразу выпадает из системы и уничтожается. Вот почему Фёдора покоробило от моего предложения — у нас с ним по умолчанию разные установки.       Вообще, это полезный опыт, его надо записать. Учитывая, как мало у нас данных о гуманоидных семьях, мои заметки могут когда-нибудь пригодиться для стратегического планирования. Далеки давно знают, что землян можно подкупить, вопрос стоит лишь в цене. Но причины, причины — до сих пор мне не попадалось ни одного толкового исследования на эту тему. Теперь причины сформулированы. Всего-то надо было пожить пару лет в большой стае гуманоидов с Сол-3. Возможно, с потребностью в защите и обеспечении семьи связана и их легендарная выживаемость — земляне точно всех выживут. Сколько мы их молотили, да и не только мы, а они вечно ухитряются снова подняться, развиться и начать очередную космическую экспансию, конкурируя с ведущими цивилизациями Рокочущей Спирали. Не случайно они у нас вторые в списке после Галлифрея, и нечего валить на какой-то мифический импринтинг.       Я заношу очередной абзац в будущий научный труд, а постепенно остывающий Фёдор и присоединившийся к нему Пашка пьют чай, закусывая его любимым десертом — сушками и обычными несладкими печенюшками в виде зверей, которые макаются прямо в маслёнку. Это каждый вечер повергает Мари в беспросветный ужас — столько лет вместе живут, а она всё никак не привыкнет к манере мужа ковыряться крекером в брикете сливочного масла. К вопросу о масле, только о другом:       — Фё-о-одор. Двигатель машины начинает барахлить.       — Ага, — соглашается он, закидывая в рот кита с солнечно-жёлтой стружкой на хвосте. — Будешь с нами чай?       Мой «чай» здесь по умолчанию — горячее молоко, но от него клонит в сон.       — Не сейчас.       — Может, оставим ремонт до выходных? Я сегодня устал.       — Посмотрим, что с мотором — и если непорядок, я сама отремонтирую.       — А, тогда согласен, — он знает, что я ничего не испорчу. И впрямь, сложно что-то сломать в его тарантасе. Слишком примитивная конструкция.       Пашка сосредоточенно ковыряет в маслёнке печеньковым медведем. Слишком сосредоточенно.       — Не надейся, — говорю. — Всё равно проверю домашнее задание, когда закончим в гараже. А пока зубри свои картавые глаголы.       — Дядь Федь, можно я с вами в гараж?       Паршивец же. Я бы не позволила, но Фёдор обязательно разрешит, он считает, что мальчику ковыряться в железках полезнее, чем в учебниках. Конечно, с таким аргументом не поспоришь, но ведь для Павла это — лишь предлог увильнуть от немецких упражнений. Он ненавидит иностранные языки. Единственный довод, который на него когда-то сработал, это моё: «Допустим, Доктор берёт тебя в путешествие. Вы попадаете в фашистскую Германию, прямо в штаб Гитлера, и ты слышишь секретные планы, которые можешь сообщить Сталину. Если, конечно, поймёшь, о чём там говорят. А как ты поймёшь, если не учишься?» Жажда приключений во времени сработала, Пашка начал нога за ногу делать хоть что-то и подтянулся до твёрдых «четвёрок». Про переводчик ТАРДИС я, естественно, ему не сообщила, заявив, что Доктор и далеки знают достаточно много, чтобы уметь говорить на почти всех языках космоса. Потом повторила эту фразу не только по-немецки и английски, но и по-французски, по-японски, по-фински и даже по-гэльски, чем наповал сразила Пашку, он и про язык-то такой не слыхал.       — Если ты собираешься с нами, возьмёшь с собой учебник и повторишь текст, — нахожу я компромисс, который устроит и его, и меня.       — Тебе бы в школе работать, — усмехается Фёдор. — Ты была бы самой страшной учительницей.       — Особенно если НВП*****, — бурчит себе под нос недовольный ребёнок. Насколько помню, их учитель по начальной военной подготовке занимается так же организацией смотра пионерского строя, который наш Павел люто ненавидит. Говорит, нет ничего скучнее, чем маршировать стадом по спортзалу. Не понимаю, что плохого может быть в красивом строе?       — Мальчикам обычно нравится НВП, — пожимает Фёдор плечами. — Противогаз мерить, автомат разбирать… Кстати, где-то в гараже валяется мой старый противогаз.       — Настоящий? — тут же загорается Павел.       — Дать посмотреть?       — Какие же вы мальчишки, — качает головой Мари.       И вскоре её мальчишки, набросив куртки, идут вместе со мной к гаражу, оставив хозяйку наедине с грязной посудой.       Прослушав работу мотора, прихожу к выводу, что пора менять сальник. Фёдор тем временем нашёл свой ГП-4у****** и пытается подтянуть ремни на Пашке, а тот тащится, по собственному выражению, словно удав по стекловате.       — Не годится, тебе детский надо, — подводит итог Фёдор, довольно свободно просовывая палец между противогазом и подбородком ёжащегося и хихикающего Павла. Я беззвучно хмыкаю, ковыряясь в моторе: с таким прилеганием маски, да в случае опасности, мальчишка не протянет и минуты.       — Эй, — говорю. — Я вам кто, черновой технарь или всё-таки инженер-архитектор? Ты — дай сюда инструменты. А ты — взял учебник, и сиди учи.       — А я его забыл, — нагло сунув руки в карманы, отзывается Павел. Косится на улыбастер, вытаскивает руки, снимает противогаз и совсем другим голосом добавляет: — Понял-понял. Уже иду.       Приотворив скрипучую заднюю дверь, ведущую из гаража к дому, он выходит наружу и буквально через пару секунд влетает обратно, страшным громким шёпотом сообщая:       — Таньк, там Васёк у калитки стоит.       Мама-радиация.       — В гараж. И не высовываться, — коротко приказываю я и выдвигаюсь через внутреннюю дверь на дорожку мимо раскисшей клумбы с редкими проростками ранних цветов. Через прутья калитки видна плотная мальчишеская фигурка, топчущаяся на мостках, переброшенных через лужу у входа на участок. Термосенсор докладывает, что Василий всё так же холоден, как и был, а выражение лица — что он всё в том же странном режиме «взрослого ребёнка». Впрочем, заметив меня, он натягивает маску нормальной ювенильной особи, принимаясь с невинным видом топать резиновым сапогом по отошедшей доске, словно ничего интереснее фонтанчиков грязной воды на нашей улице он найти не может.       Я подъезжаю к самой калитке.       — Павел занят и гулять не пойдёт. Ты можешь зайти завтра.       — Врач сказал, у меня эта… аллергия. А можно, я Паше помогу?       — Нет, — отрезаю. Аллергия, ага. Уже поверила.       Мы несколько секунд сверлим друг друга взглядом.       — Чурка железная, — тихо роняет он. Проверка словаря?..       — Словосочетание не имеет смысла, — нарочно отзываюсь я. Выкуси.       — Ты служишь людям из этого дома?       Ну это уже откровенно пропалился. Будто в голову не приходит, что Пашка может подслушивать из гаража. Или… Или уже не важно, услышит кто-нибудь в нашем доме этот разговор, или нет. Ой-ой-ой.       — Подтверждаю.       — Как ты определяешь температуру моего тела?       — Хозяин установил в меня тепловизор, — насколько помню технологии восьмидесятых, такое уже существует. — Температура твоего тела — тридцать два градуса и две десятых по Цельсию. Рекомендован осмотр паталогоанатома, — иногда даже в критических ситуациях сложно удержаться от сарказма, хотя такая температура для землянина не смертельна, при тридцати двух градусах лишь вполовину падают все процессы обмена веществ.       — А как ты передвигаешься?       — В меня встроен двигатель на электробатареях, — это уже почти враньё, но правду озвучивать нельзя как минимум до двадцать третьего века. А аккумуляторы во мне действительно есть.       — А из чего корпус?       — Металл, полимерный каркас, бронзовая краска, — бодро отчитываюсь, опять избежав вранья. Хотя слова «поликарбид» и «далеканиум» тоже лучше оставить при себе. Судя по прощупыванию, мой собеседник, кем бы он ни был, визуально с далеками не знаком, что не удивительно в этом времени и в этом регионе космоса. Зачем тогда намекать, кто я и откуда?       Василий задумчиво проводит ладонью по ручке калитки, потом по прутьям.       — Вообще, у меня дело к Марии Леоновне…       — У хозяйки приступ мигрени, она спит. Зайди завтра.       — Тупая помойка на колёсиках, — бормочет он себе под нос. Лучше сделать вид, что мои слуховые сенсоры не слишком мощны, поэтому я отмалчиваюсь, продолжая сверлить визитёра взглядом. Но запоминаю всё. Месть за оскорбления лучше подавать холодной. Представляю, о чём сейчас думает Фёдор в гараже, ему ведь слышен наш разговор.       В этот момент из калитки напротив появляется сосед по фамилии Серафимов, ещё один местный любитель чинить всё и вся. Правда, после его починок техника почему-то не работает, и он несёт её к нам. Судя по приличному пальто вместо обычного ватника и если принять во внимание расписание электричек, он едет в город. Заметив его, Василий тут же разворачивается:       — Ну ладно, я тогда завтра зайду, — и на одной ножке скачет наперерез. Я успеваю лишь уловить хищно блеснувшие глаза, и ох, как мне это не нравится. Но убить, не выяснив — это ошибка. Сперва я должна понять, с чем столкнулась, поэтому стою и смотрю, что предпримет противник. А тот, словно бы совершенно нечаянно, спотыкается и летит в грязь прямо под ноги Серафимова. И естественно, тот помогает ему подняться.       Вот оно. Прикосновение. Василию было нужно прикосновение. Он и Пашке пытался руку протянуть, а теперь соседа подловил. И вопрос, сколько ещё человек за день потрогал. В магазинах, на улицах, в транспорте — мало ли где может праздно шататься мальчишка его возраста?       Дождавшись, когда Василий и «осаленный» Серафимов уйдут, я наконец приоткрываю калитку и внимательно изучаю её там, где возюкал пальцами мой странный собеседник. Сзади шаги и вопрос Фёдора:       — Что происходит? Та-ань?       — Недостаточно информации. Посмотри, но не трогай.       Ручка калитки и прутья рядом с ней измазаны чем-то красным, похожим на порошок.       — Краски на руках не было. Это выделения из сыпи, — говорю. — Принеси стамеску и паяльную лампу.       Он подбирается, задвигая за себя подскакавшего Пашку, и щурится на красные мазки. Я всеми сенсорами ощущаю, как в нём растут настороженность и какая-то глубинная паника. Это мальчишка не боится по недостатку опыта, а взрослый землянин времён Холодной войны сразу реагирует правильно. Честно скажу, мне и самой неприятно. Инфекция — это то, что даже далеков пугает. У нас хватало подобного веселья, от эпидемии Ржавчины до мовелланской заразы, всякие местные холеры и сибирские язвы им в подмётки не годятся.       — Это что, инфекция какая-то?       — Если инфекция, то неизвестная. При земной инфекционной сыпи температура живого человека не может равняться тридцати двум градусам. Паяльную лампу и стамеску, я сказала! — ну почему им всегда приходится повторять?! ТТТ — твердолобые тормозные тупицы!       Фёдор очень быстро бегает за требуемым, и я заставляю его сперва нанести немного пыли стамеской на мои сенсоры, а потом обжечь их и инструмент из паяльной лампы. С калиткой он сам смекает сделать то же самое, без моих подсказок. Бледный Пашка стоит у гаража и следит за нашими действиями, переминая в руках совершенно бесполезный противогаз. Я изучаю вываливающиеся на вирт-монитор цифры, и с каждым рэлом происходящее перестаёт мне нравиться всё больше и больше.       — Следы рибонуклеиновой кислоты в белковой оболочке, — докладываю я по завершению анализа. — Какой-то вирус. Судя по виду, не природного происхождения. Генно-модифицированный. Скорее всего, вирулентный. Структура РНК показывает, что с молекулой поработали очень хорошо, у землян этого времени нет таких технологий. Также наличествуют совершенно мне непонятные микрогранулы с содержанием чего-то, подозрительно похожего на спорополленин. Для более подробных исследований нужна нормальная биологическая лаборатория.       — А… что этот вирус делает? — осторожно спрашивает Фёдор, всё ещё держась от калитки на расстоянии вытянутой руки и не давая подсунуться Пашке.       — Не знаю, — отвечаю, бегая взглядом по строчкам. — Я не биолог, навскидку не скажу. Наверное, красную сыпь и пониженную температуру тела при полном отсутствии других симптомов. Но одно слабое место мы уже выяснили — он неустойчив к огню и, возможно, вообще к температуре выше тридцати семи градусов. Куда ездили Фадеевы?       — Не в курсе, — Фёдор стоит, покусывая губу.       — Васька до отъезда говорил, куда-то на Украину, — вдруг встревает Павел.       — Конкретнее?       — Не знаю, он не сказал. Просто, мол, родственники на Украине живут, и они к ним поедут в гости на несколько дней. Я даже не знал, что они на этой неделе туда ездили.       Фёдор вроде бы старше меня по званию, если взять местную систему учёных рангов, но мои знания и опыт намного превосходят его, и потом, в связи с неизвестной инфекцией подозрительного происхождения, пора объявлять военное положение. Поэтому командовать буду я.       — Действуем следующим образом, — говорю. — Сейчас чиним машину, ужинаем, потом Пашка идёт спать, а ты, Фёдор, присмотришь за домом и никому постороннему открывать не будешь. А я, когда стемнеет, попытаюсь выяснить, что происходит у Фадеевых. Если к утру не вернусь, звони Доктору, телефон у тебя должен быть. Скажешь, подозрение на искусственную внеземную инфекцию. Мари пока ничего не рассказывать.       Фёдор мрачно кивает. Пашка, глядя на него и на меня, даже не решается спорить, хотя мог бы. Насколько я успела изучить поведенческие особенности ювенильных особей Земли, он тот ещё приключенец. Чтобы он нас не выдал, позволяю отложить учебник и помогать с ремонтом «жигулей» в качестве серва на подхвате. А вот Фёдора прогоняю из гаража: хотел отдыхать, вот пусть и проваливает к телевизору и жене. Кстати, надо бы озадачиться, есть ли в их доме достаточно непроницаемые перчатки, лучше всего хирургические. К сожалению, моё спокойное существование в ссылке зависит от этих конкретных двуногих, поэтому надо позаботиться об их здоровье. Если заболевание передаётся при тактильном контакте, надо минимизировать шансы на прикосновение обнажённой кожи к чему бы то ни было. И вообще, позвонить на Фёдорову работу и сказать, что завтра его не будет по причине, гм-гм, несвежих солёных огурцов. Правдоподобно и не требует обязательной справки от врача — все знают, что при отравлении дешевле для предприятия отлежаться дома за свой счёт, чем на две недели загреметь в больницу с подозрением на кишечную инфекцию.       Возясь с заменой сальника, я размышляю о происходящем. Вирус вряд ли устойчив в окружающей среде, иначе те, кто его создал, просто распылили бы культурку прямо в атмосферу. А вместо этого они завербовали переносчиков. По поведению инфицированного мальчика я бы предположила режим дистанционного контроля, вроде наших марионеток... Точно! Ставлю себе жирную галочку, попытаться обнаружить сигнал. Мои датчики позволяют захватывать весь диапазон излучений земного мозга, полностью, от теплового до самых тонких ментальных энергий. А значит, сигнал — если он, конечно, есть — я не пропущу. Перехвачу или его, или его следы по изменениям в других сигналах. Вопрос, что делать, если сигнала нет, а такое поведение — следствие заболевания. Тогда тоже есть два варианта. Или это функциональные расстройства в мозге, вызывающие изменения поведения, или что-то вроде коллективного разума у инфекции. А ещё меня очень напрягают непонятные микрогранулы из спорополленина. Ведь это значит, что в больном человеке что-то делает споры. Паразитарная форма жизни, подпитывающаяся веществами человеческого тела, вполне может выпихивать в окружающее пространство своё потомство для дальнейшего размножения, но тогда зачем был нужен вирус? Отчего я не биолог, наши биологи и медики в момент бы раскололи, что это такое и с чем его едят, у них даже штатные скафандры оборудованы дополнительными датчиками, позволяющими на ходу проводить экспресс-анализ любой формы жизни. А у меня только и есть, что стократное увеличение изображения и бытовая аппаратура внешнего слежения. Солдату, у которого я когда-то позаимствовала скафандр, большего и не надо, но вирусню с таким подробно не разработаешь. Нужна лаборатория.       Теперь пора подумать о причинах. Вариантов два: прямая агрессия со стороны неизвестных инопланетян или инфекция, сбежавшая от этих самых инопланетян, неизвестно как попавшая на Землю и нечаянно оказавшаяся вирулентной по отношению к местному населению. Оба варианта имеют право на жизнь, пока я не подтвердила или не опровергла какой-то из них. Причём отсутствие единого командного центра не исключает вторжения. Итого, в первую очередь выяснить, управляются ли инфицированные извне, а потом думать и действовать по обстановке. Кстати, вот ещё что неплохо бы проверить — загнать Серафимова в баню и пропарить так, чтобы температура подскочила. Я знаю, что у местных гуманоидов можно искусственно вызвать жар, поместив их в очень влажный горячий воздух. Лет восемьдесят назад на Сол-3 так лечили тяжёлые болезни, возбудители которых не переносят высокой температуры. Быть может, это действительно способ?..       — Ты опять о чём-то думаешь, — ревниво замечает Пашка, подавая мне очередную гайку.       — Просчитываю варианты происходящего.       — Это как?       — Или вас кто-то хочет захватить, или на Землю попала инфекция из космоса. Я должна это выяснить.       — Меня с собой возьмёшь?       Кто бы сомневался, что попросится.       — Нет, — категорично заявляю я.       — Почему-у-у?       Ненавижу, когда он начинает канючить. Затянув манипулятором гайку покрепче, уставляюсь на него:       — Вирулентная инфекция.       — Чё ругаешься? — обиженно взвинчивается Павел.       — Ошибка. «Вирулентная» означает «заразная».       — А-а-а, так и говори по-человечески. А я это, витаминов наемся. Нам в детдоме всегда говорили, не хочешь болеть — пей витамин С, чтоб не морщилась кожа на лице, — радостно генерит он идею. Идиот.       — Ошибка, витамины не помогут. Нужен полностью герметичный защитный скафандр. У меня такой есть. У тебя — нет. Сиди дома.       Он хватает забытый Фёдором противогаз и принимается рассуждать, что если с ним, да ещё капюшон от куртки натянуть, и ещё перчатки прорезиненные из сарая... Приходится прервать его бредятину резкой критикой. ГП-4у не поможет от вирусов, да ещё он велик до неприличия, и вообще, ювенильной особи, не умеющей слушаться взрослых, в разведке делать нечего. А если он сегодня выполнит задание и будет сидеть дома и охранять Фёдора и Мари, то в следующий раз, когда будет не так опасно, я возьму его с собой.       Вроде моя отповедь немного подействовала — или хотя бы прекратился поток глупых идей. Но по всему видно, что я была недостаточно убедительной. Наверное, я неправильно его мотивировала. Мне казалось, что взрослое поручение в доме подействует на мальчишку, но похоже, оно оказалось недостаточно серьёзным с его точки зрения. А чем ещё занять Павла, я не представляю. Лет через двадцать будет достаточно подкинуть ребёнку новую игрушку для приставки, чтобы оставить его дома. Но в этом времени и в этой стране даже персональный компьютер-то звучит, как фантастика. А в фантастике ведущую роль занимает не он, а телефон с видеокамерой, называемый для краткости «видеофон» — и никто даже не подозревает, что лет через двадцать пять эта штука будет выглядеть и называться совсем иначе, «скайп», а телефон можно будет носить с собой в кармане и спокойно звонить в Москву из Хургады или Нью-Йорка.       Но скайпы, пи-эс-пи и мобилки будут только лет через двадцать с небольшим, а пока мне надо придумать занятие для Павки. Не сажать же его клеить новогодние игрушки, на дворе апрель. О! Идея.       — Сейчас закончим, и слазь после ужина на второй этаж, в подкрылки, смети паутину. Мари давно собирается, но не делает. А мне там из-за сундуков и чемоданов не пробраться, — и продолжаю как можно невиннее, — там, кстати, в одном из чемоданов настоящие пистолеты лежат.       — Что, правда?! — глаза мальчишки вспыхивают. Конечно, сперва противогаз, а теперь ещё и пистолеты.       — Подтверждаю. XVII век, кремниевые, дуэльная пара, — подумав над интересами Пашки и просчитав более-менее подходящий аргумент, добавляю, — как у пиратов.       Учитывая количество чемоданов, распиханных по четырём здоровенным подкрылкам, мальчишке там хватит закопаться до поздней ночи. Можно не беспокоиться о том, что мелкий паршивец увяжется следом. А чтобы подогреть интерес, до ужина я его нарочно продержу за немецким, а потом расскажу о Французской революции и о космическом пиратстве. Первое ему полезно, второе просто разовьёт кругозор.       Да. Так и поступлю. В конце концов, Сол-3 — это наша территория, и никаких вторженцев, равно как и суеты местных перед фоторецептором, я не потерплю. А если не справлюсь одна, то пусть вызывают Доктора.