Всё-таки живые

      Микрокамера клеится к потолку с сухим щелчком. Коридор пуст, если не считать багровых корней, которые недвусмысленно шевелятся и приподнимаются в мою сторону. Сейчас заметно, что на них появились бугорки. Что-то вроде набухающих почек, которых не было несколько часов назад. Согласно сканеру, это действительно почки, и из них пойдут новые генеративные побеги, то есть кустики с цветами. Хотя даже я, представитель высшей расы, ассоциирую с противником именно два куста на реакторе, но при этом умом понимаю, что амарилл — это не только цветочки-листочки, но и вся сопутствующая биомасса, его разум — в корнях, а бурых кустиков он из себя может вырастить столько, сколько семян ему надо произвести. И говорить с ним с помощью эмпатии можно в любом месте, где есть хотя бы один его корешок. Всё равно услышит, и вовсе не обязательно при этом таращиться фоторецептором в цветок-раструб. Собственно, это плюсик в пользу того, что взрыв планируют сами амариллы: даже пожертвовав куском себя в реакторном зале, они не умрут и даже, наоборот, напитаются радиацией и нарастят потерянную массу быстрее, чем раньше.       Я ведь не отказывалась ни от каких гипотез о происходящем и продолжаю собирать факты. Пока же они подтверждают возможность взрыва. Никто не гарантирует, что наши противники сказали правду о том, что ничего не знают о предстоящей аварии. У меня нет возможности проверить их на лживость так, как я проверяю гуманоидов. Просто потому, что у меня нет нужных данных. Как замерить степень вранья разумного кабачка? Только по электросигналам мыслительного процесса. А где узнать нужные диагностические параметры этих сигналов? Ответ — нигде. Потому что по амариллам такие исследования на Скаро не проводились за неактуальностью.       Следующий щелчок, камера установлена. Чтобы было удобнее нести их запас, Ривер разыскала садовый фартук с большим карманом из прозрачной клеёнки и напялила на меня. Там же, в кармане, спрятан двойной шар, малый внутри большого. В малом сидит рой дриад, который очень настойчиво хотел увязаться за мной на АЭС, а в зазор залита вода. Биостимулирующее излучение амариллов действительно блокируется гидроксидом водорода, так что Тинкербелл более-менее в безопасности и предупреждает оттуда, где именно впереди нарастает излучение противника, а следовательно, где больше корней. Очень полезный датчик получился, благодаря ему мы даже выяснили, что амариллы частично прорастают сквозь бетон. Вот только Мари в такой шар не засадишь, ей для эмпатического общения нужен непосредственный физический контакт с объектом. Поэтому остальные пока укрываются в дематериализованной ТАРДИС и ждут моего отчёта об окончании работ, прежде чем появиться прямо в центральном зале. И вообще, Доктор очень надеется, что ТАРДИС сможет потянуть перевод даже таких странных существ, как альвегиане.       Времени осталось очень мало, но это по большей части из-за меня: просчитав, что земляне могут нечаянно найти микрокамеры, я сперва настояла на том, чтобы они были снабжены устройствами самоуничтожения, с таймером на два часа после активации, а потом с Доктором и Фёдором быстро их создавала. Затем Хищник на коленке собрал защиту для Тинкербелл, которая (которые?..) рвалась пойти со мной и не слушала возражений. Потом обнаружилось, что синяя будка позолотела от того, что её снаружи облепили прилетевшие из Припяти дриады, и пришлось срочно придумывать, куда их девать, потому что помехи они выдавали на-гора, как сверхновая. Ну и ещё так, всякие мелочи, которые Хищник в принципе не склонен учитывать, а мои протоколы безопасности прямо голосят, что о них надо помнить. Как выразилась Ривер, «фиговинка за ерундовинкой, а время куда-то делось». Так что до взрыва три скарэла пятьдесят восемь рэлов. Вот бы знать, во сколько точно долбанёт, тем более что взрывов-то будет два, и про их срок есть две рабочие гипотезы. Одна официальная и опирается на время нажатия кнопки аварийной остановки реактора — мол, с этого всё и заварилось. Тогда нам надо убраться с ЧАЭС не позднее часа двадцати трёх, а сорок секунд до взрыва — резервные. Вторая версия неофициальная, но очень правдоподобная, потому что опирается на показания свидетелей — кнопка аварийной защиты была нажата после первого взрыва. И если это учитывать, то дела становятся хуже, потому что с точностью до секунды большой «бах» предсказать уже нельзя. Ясно, что шарахнет после часа двадцати трёх, когда должен начаться эксперимент, но дальше — кто подсчитает, сколько де-рэлов осталось жить? Лучше сворачиваться к часу двадцати двум и больше не появляться по данным координатам месяцев пять-шесть, пока земляне не проведут базовую дезактивацию помещения, а уровень радиации не свалится до приемлемого*. Нет, я верю в щиты ТАРДИС, но в свои — уже не очень, а во всех аварийных ситуациях надо рассчитывать только на себя, потому что всем вокруг может быть ещё хуже. Я это правило усвоила ещё в космодесанте.       — Восьмая камера установлена. Приближаюсь к блочному щиту управления, — отчитываюсь в рацию.       — Тебе вовсе не обязательно через него проходить, — отзывается Доктор на другом конце провода. — Там нет корней.       Святая простота, а как они пульт-то контролируют?       — Хочу снять показания с приборов землян, — отвечаю. — СКАЛА** показывает норму, но мне нужны данные ещё из центра управления реактором.       — Ты уже и на контролирующем компьютере побывала!.. — с завистью охает Фёдор. А как же бы я его обогнула, если он в соседнем с БЩУ помещении? — Эх, чертовня, и почему я не могу с тобой там пробежаться?       — Занимайся своими космическими спутниками, — судя по оханью, Мари ткнула его под рёбра кулаком или локтем. — А что за испытания должны сейчас проводиться?       — Выбег турбогенератора, — отвечает муж. — В общем, как тебе объяснить... Реактор кипятит воду. Полученный пар под большим давлением подают на турбину. Она крутится и производит электрический ток. Если прекратить подачу пара, то какое-то время она всё равно вращается и вырабатывает электричество. Это и называется «выбег», и его можно, например, использовать для поддержки охлаждения реактора, если вдруг электропитание выбило, пока аварийные дизеля не подключатся. Так что, в общем, дело-то важное.       — ТМД, тебе точно хватит мощности фильтра восприятия, чтобы пробежать через БЩУ? Всё-таки ты выглядишь необычно, а там человека четыре сидит, небось, — резонно замечает Ривер.       Уточняю:       — Больше. Пять — дежурная смена, плюс начальник и инженер предыдущей смены, оставшиеся помочь с испытаниями, плюс стажёры, плюс начальство станции, как минимум, главный инженер. И некоторое количество людей находится в других частях четвёртого блока. Но они меня не заметили. Значит, и на пульте не увидят, — сухой щелчок. — Установлена девятая камера. Оставшиеся две закреплю в центральном зале.       Меня не сильно беспокоит обнаружение. В конце концов, Доктор раскрутил фильтр на полную мощность. А если вдруг не поможет, то что первое сделает землянин, увидев что-то непонятное? Правильно, руку потянет, потрогать. Разряд током до потери сознания, и доказывай потом, что действительно что-то видел, а не сунул пальцы в розетку.       Въезжаю в БЩУ.       Я знаю из хранящейся у меня информации, как выглядит блочный щит управления. Но не могу отделаться от ощущения, что попала на старинный земной космолёт — очень много кнопок и загруженные обилием информации люди. Поневоле отрываюсь от внутреннего вирт-экрана и бросаю взгляд вниз, на собственный реактор. Две кнопки и один регулятор, на тот случай, если вдруг компьютер откажет и я не смогу управлять двигателем через него. Ещё один взгляд на бесконечно длинный пульт управления. Ну ведь вправду низшая раса, магнедоны с цветными кнопочками!       Сохраняю подробные изображения, снятые с фоторецептора, в память компьютера. Расшифровывать всю эту кучу белиберды буду потом, чисто из любопытства. Мне интересно, насколько глубоко амариллы разобрались с земной электроникой.       Вот теперь можно и в центральный зал реактора отправляться. Правда, там меня уже ждут два очень разозлённых нашим вмешательством куста. Обстреляют, небось. Пусть — мне глубоко безразличны их семена, их инфекция и их ущербный психокинез.       Уже практически выехав из помещения, слышу в спину:       — Японские караси, а это что за хреновина?       — Где, какая?       — Примерещилось... Спать надо больше, а нервничать меньше. Почудилось, что тут бронзовая перечница-переросток катилась вдоль стены.       — Степаныч, тебе бы валерьянки, ты в последнее время вообще нервный. Иди хоть покури, пока не начали.       — Занимайся своим делом...       Я тихо выезжаю из помещения, не дослушивая беседу. Чуть не прокололась. Надо же, кто-то настолько твердолоб, что на него даже внушение амариллов, сплюсованное с докторовым фильтром восприятия, не до конца действует. Понятно, почему человек на нервы жалуется. Когда в голове каша из внушения и реальности, поневоле невменяемым станешь.       Местами вдоль стены отходит плинтус. Сканирую: железобетон прошит насквозь корнем и кое-где вздыбился, даже отделку бугрит. А в БЩУ ничего такого заметно не было, видимо, там корни совсем тонкие и приросшие к пультам изнутри, а то и за пластинами подвесного потолка прячутся. На контролирующем компьютере была та же картина. Обработка аназоином, а лучше чем-то из современного мне арсенала Скаро, какими-нибудь продвинутыми дефолиантами или растворителями живой целлюлозы — и вся гадость расползётся в неопознаваемый хлам максимум за пару часов. Есть вариант и попроще, звуковой резонанс, но это уже будет слышно, и повреждённые корнями стены рассядутся в крошку из-за вибрации. Стройматериалы здесь действительно скверные.       Отчитываюсь в рацию:       — Приближаюсь к реакторной, — на самом деле, проще сказать, чем сделать, придётся попользоваться гравиплатформой на полную мощность. Задолбали лестницы. Если я когда-нибудь порабощу Землю, то первое, что сделаю, это заменю их на пандусы и лифты!!!       Да, и ещё непременно налажу дорожно-транспортную сеть в этой части света, чтобы не приходилось каждый раз мыть скафандр чуть ли не до фоторецептора.       Расчёты, расчёты, все такие отвлечённые, чтобы успокоиться и охладить мозг, а шелест колышащейся без ветра листвы отрезвляет. Пока на меня никто не нападает, но сейчас амариллы меня видят и довольно резво крутят «раструбами» вслед моему перемещению к колонне разгрузочно-загрузочной машины. Предпоследняя камера установлена.       «Что думаете?» — отстукиваю рою. Молчат.       — Доктор, я в центральном зале. Амариллы ведут себя встревоженно, но не нападают. Материализовывайтесь.       Знакомый скрип, кто-то отвоевал любимый транспорт у жены обратно. Пафосная материализация на «пятачке» реактора — ну ведь это же Доктор. Ему дела нет до того, что тут иногда «простреливает» даже сквозь тяжеленную крышку биозащиты, и при нём два члена экипажа, совершенно не приспособленные к повышенному уровню жёсткого излучения. Много, конечно, они не должны нахватать даже без специального снаряжения, но всё равно, со стороны Хищника безалаберно равняться на себя и Ривер Сонг.       Спускаюсь по воздуху к ним и щёлкаю последнюю камеру прямо на плиты биозащиты. Крышка тяжеленная, две с половиной тысячи тонн сложной многослойной конструкции, и даже немного странно, что очень скоро она подлетит метров на двенадцать и грохнется в реактор, встав на ребро. Мне, как инженеру-архитектору, очень интересен весь процесс, поэтому в последнюю камеру я засунула ещё кое-какую мелкую электронику. Пусть передаёт мне всё, пока не разрушится — картинку в расширенном спектре, мощность и частоту вибрации, температуру, характер жёстких излучений. Больше, к сожалению, напихать не успела, у Хищника в мастерской фиг найдёшь, что надо. То есть, гипотетически, оно там есть, но пока разыщешь... Теперь я понимаю, зачем ему машина времени: чтобы всё нужное найти по закромам и при этом успеть вовремя прибыть на место назначения. Вот охота ему полжизни тратить на раскопки?!       — Итак, что тут у нас? — попытка превзойти самого себя в пафосности, на мой взгляд, не удалась.       — Установка камер наблюдения завершена, — отчитываюсь Доктору по-даледиански. По идее, противник меня понять не должен, вряд ли ТАРДИС переведёт ему наш разговор, даже если справится с альвегианским языком. Остальные, скорее всего, поймут — но опять же, пока они под защитой галлифрейского корабля, кусты в их головы не пролезут и не прочитают эту информацию.       На полу приподнимается конец одного из багровых корней и начинает двигаться в нашу сторону. Надо сказать, у него это получается несколько более оперативно, чем я ожидала. Неторопливо идущего человека вполне догонит.       «Опасность», — вдруг отстукивает мне Тинкербелл.       Да уж догадалась. Но лучше уточню:       «Что предпримет противник? Вы можете спрогнозировать его действия?»       «Опасность. Опасность. Опасность».       «Нас защищает корабль».       «Нет. Вечность не всесильна».       Вечность?..       — Доктор. Тинкербелл рапортует, что амарилл может быть опасным даже рядом с ТАРДИС. Не приближайтесь к корню.       Он кивает в ответ, предостерегающе останавливая вышедшего вторым Фёдора.       — Эй, амариллы? Давайте без агрессии, а то нам с вами никогда не удастся договориться. Вы меня понимаете? — корень продолжает двигаться в нашу сторону, просто чуть медленнее. — Не врите, что не понимаете, ТАРДИС должна была расшифровать ваш язык.       Корень медленно опускается в метре от входа и замирает. Несмотря на остерегающий жест Доктора и мнение Тинки, Ривер всё-таки выскакивает третьей. А дальше начинается рэл моего позора. Есть же правило, поглядел вперёд — взгляни назад и ещё вверх не забудь, но нет, я таращу фоторецептор на замершего противника, совершенно забыв о флангах и тылах, как круглая дура. Поэтому когда на нас из-за будки обрушивается с некислой скоростью и обматывает сразу несколько корней, это оказывается неприятным сюрпризом. Вот тебе и щиты. Я так понимала, что если уж защитное поле, то защитное поле. А тут оно какое-то выборочное. Впрочем, если просмотреть исследования по методам борьбы с Хищником, то там есть пометки по ТАРДИС, на какой дистанции перестают действовать боевые импульсы с гамма-бластера, а на какой — пули и различные подручные средства. Если верить расчётам, на небольшой скорости можно проникнуть под щиты точно так же, как под нашу защиту. А скорость амарилловых корней-щупалец, безусловно, в разы медленнее, чем скорость пули или элементарных частиц.       Неприятный скрежет по внешней оболочке. Похоже, её пытаются взять сжатием — трижды «ха», тут промышленный гидравлический пресс нужен. Но манипулятор и фоторецептор из меня выдирают не на шутку. Ещё чего не хватало, подаю максимальное напряжение на поверхность корпуса. Датчики улавливают вонь палёной древесины, амарилл отшвыривает меня в стену, и, едва успев развернуть камеру в безопасную сторону, я с мелодичным звуком навернувшегося в каньон экскаватора брякаюсь на металлический пол. Встряска серьёзная, но всё же я успеваю отключить напряжение до того, как разряд пойдёт по полу и навредит реактору. Нашли, блин, место для драки!!!       Доктор, Ривер и Фёдор, сдавленные амариллами, болтаются в воздухе. Проклятье на твою голову, Хищник, что ж ты пожадничал мне излучатель поставить, как бы он сейчас пригодился!.. Замечаю, что профессор пытается дотянуться до кармана — бластер она выронила, и я даже его вижу, но мне ведь сперва надо принять вертикальное положение и до него добраться, а это не такая уж и простая задача, учитывая, что справа и слева от меня два растительных мутанта, тянущих жадные ветки к уже установленным слабым местам — фоторецептору и манипулятору. Ах, как была права Тинкербелл и какого дурака мы сваляли, заявившись в открытую, а не в рассинхроне. А всё Доктор: «Мы должны быть честными, мы должны снять напряжение в отношениях с амариллами...» Сняли одни такие, ага. К вопросу о Тинки, что там у меня хрустнуло в фартуке? Боюсь, этот конкретный рой не выжил.       — Мы отказываемся от вашего предложения, — шипят кусты. Не от злости, просто голоса у них такие шуршащие. — Мы избавимся от вас и закончим начатое.       И вдруг прерываются, содрогнувшись. Троица двуногих летит на очень жёсткий пол с очень разной высоты. Хищнику везёт меньше всего, он был поднят в воздух почти на пять де-леров. Болтавшийся вниз головой Фёдор едва успевает подставить руки, чтобы не расшибить лоб. Ривер удачно группируется и мягко падает на бок. Корни валятся как попало, и на них с большой скоростью и характерным шипением появляются язвы. А в дверном проёме ТАРДИС стоит то, что я считала наивной пожилой дурой. Но сейчас это — свирепое чудовище, которое даже я бы сперва подумала, прежде чем тронуть, потому что садовый опрыскиватель с аназоином, без перчаток и респиратора — он внушает уважение. Гуманоиды в крайней степени отчаяния и злости иногда срываются в режим бездумной отваги и тотального уничтожения. Сложно поверить на первый взгляд, но, согласно отчётам, бывали случаи, когда землянин в таком состоянии уничтожал далека чуть ли не голыми руками. И вот наш кроткий гуманитарий, типичная земная домохозяйка, необученный эмпат откуда-то выволокла десять литров убийственной дряни и пошла вразнос. Как она прекрасна в ярости! А-а-а! Сохранить! Сохранить всю сцену!       — Я — Мария-Жанна-Габриэлла де Боншан-Скворцова, и если вы сейчас же не оставите в покое моего мужа и моих друзей, вы умрёте, — говорит она таким голосом, что даже мне становится не по себе. Вот это я понимаю — пафосный выход.       — Она вас покарает во имя Луны, — стонет с пола Хищник, которому пытается помочь подняться Ривер Сонг. Как всегда, непонятные ассоциации у непонятного галлифрейца. Потом спрошу, если получится.       Потому что до взрыва — два скарэла пятнадцать рэлов.       Мари решительно выходит из корабля и прёт на амариллов уверенно, как дредноут, а мы не в том состоянии, чтобы её ловить за шкирку. Впрочем, кусты, получив ядом по корням, сдали назад. Видимо, не привыкли к такому отпору. И несмотря на то, что мои союзники, проболтавшись несколько секунд в нежных душащих объятьях, успели покрыться сыпью до клубничной красноты, но всё-таки они ещё живы и не подконтрольны. Хотя бы этот тип защиты у ТАРДИС работает, как надо.       Я наконец поднимаюсь и выкарабкиваюсь из-под нависших ветвей.       — Мы не принимаем ваших условий, — повторяет один из кустов. Второй заметно съёжился, даже цветы поникли — ясно, это он нас и подловил. И яд на корнях ему не нравится.       Присматриваюсь. Мари поставила регулятор на режим опрыскивания крупными каплями — откуда в ней проснулось столько ума и осмотрительности, она же производила впечатление существа, не способного даже гайку завернуть! А ведь сообразила, что аэрозольный режим — это смерть для всех присутствующих, а не только для амариллов, и настроила самые тяжёлые капли для дождевания.       — А нас не устраивает ваша позиция, — отвечает женщина. — Доктор готов дать вам шанс на выживание. Примите его условия, или видит Бог, я вас растворю.       — Мари, Мари, тише, успокойся, — Доктор, прихрамывая, добирается до неё и пытается оттащить обратно к ТАРДИС. — Послушайте, Земля — прекрасная планета, даже если тут всё не так, как вы привыкли. Не нужно её переделывать. Величайшее искусство вселенной — принимать других такими, какие они есть. Жить самим так, чтобы не мешать жить другим. Быть может, с вашей точки зрения, земляне не придерживаются этих принципов, но это не повод опускаться до того же уровня. Я просто прошу вас, давайте найдём такой мир, где вы сможете жить так, как считаете нужным, и ни с кем из-за этого не конфликтовать.       Амариллы молчат, и это можно было бы расценить, как колебания, если бы не характерное шевеление цветков. Успеваю сообразить, что сейчас будет и что Мари с Доктором практически на пределе защитного поля. Нет смысла рисковать их жизнями, и я бросаюсь вперёд, прикрыть собой от семян. Я не позволю уничтожить такую прелесть, как разгневанная земная домохозяйка. Хрен вам, кабачки, а не органический субстрат.       Всё происходит за считанные доли рэла — выплюнутые обиженным кустом семена истлевают в моём защитном поле, прежде чем касаются брони; Доктор, отпрянув, подскальзывается и рефлекторно хватается за Мари; француженка тоже теряет равновесие, баллон срывается с её спины и летит на пол; я разворачиваюсь и отшвыриваю их обоих к ТАРДИС раньше, чем пластиковая ёмкость со смертоносным раствором — какая ирония! — разлетается о плиты биологической защиты, делая их безусловно опасными для любой формы органической жизни.       — Назад, отступаем! — командует Ривер, хватая Доктора за рукав и утягивая за собой. Фёдор, подхвативший жену, так же оперативно втаскивает её в дверной проём. Я влетаю последней, слыша жужжание отвёртки и характерное аназоиновое шипение на собственном корпусе. Двери захлопываются под сухой удар корнями по внешней обшивке. Скрип темпорального ротора.       — Приехали, — говорит Хищник, отвисая на перилах и растирая руку с отвёрткой. Мои приборы ощущают заметный приток крови в том месте, где он трёт — видимо, сильный ушиб с большой гематомой, грохнуться с пяти де-леров на металл — это для двуногих не шутка.       — До взрыва — полтора скарэла, — рапортую я. Кто-то же должен помнить об обратном отсчёте.       — Где мы? — спрашивает Ривер, осторожно стаскивая с меня фартук. Корпус мне всё-таки хорошо забрызгало, лучше руками не касаться. Фёдор тем временем шепчет что-то успокаивающее на ухо жене, которую отпустила вспышка ярости, и теперь нервное напряжение даёт о себе знать самым что ни на есть земным способом — литьём слёз и мотанием соплей.       — Мы на другой стороне пруда охладителя. Более-менее в безопасности. А теперь помолчите, мне нужно подумать... Мари, когда ты успела зарядить опрыскиватель?       То приказывает молчать, то вопросы задаёт, мне не понять этой логики.       — Заранее, пока вы были в лаборатории. Я ходила в дом за скатертью и прочими мелочами и подумала, что это было бы неплохой идеей. Смешала, как ты делал, и оставила неподалёку от выхода. Вот и пригодилось.       Ривер с уважением глядит на всхлипывающую француженку:       — Ты вовремя успела. Эх, жаль, мой бластер достался амариллам***.       — Вам бы всё решать бластерами. Замолчи уже, Ривер Сонг! — прихрамывающий Хищник мечется по консольной, силясь найти выход из положения.       — Предлагаю уничтожить амариллов, — говорю.       — Заткнись, или твоя судьба — половник на моей кухне и вантуз в моём туалете!!!       Пока он бегает и бормочет что-то под нос, чиркая мелом по доскам и одёргивая всех за «пудинговые» предложения, я просчитываю ситуацию по своим алгоритмам, и пока складывается такое.       Первое. Будущее у Земли всё-таки есть, и я его знаю. То, что в нём никто не вспоминает ни инфекцию, ни странное заторможенное состояние в течение нескольких дней до аварии — извините, но на фоне грядущей катастрофы и эпидемия кори, и повальная аллергия забудутся как совершенно незначительная деталь. Вирус и плазмида без биостимулирования не опасны. Мутировавший лес умрёт, отравившись выбросом из реактора.       Второе. Возможно, будущее может измениться. Но куда больше шансов на то, что во время взрыва у амариллов что-то пойдёт не так, и они умрут. Следовательно, нет причин вмешиваться.       Третье. Кто-то явно стоит за этой историей, и мне неизвестны его цели. Надо узнать. Следовательно, есть причины быть на станции — инопланетной аппаратуре я не доверяю так, как себе.       Четвёртое. То, что будет твориться на станции, мой скафандр не переживёт. Нет смысла лезть в пекло.       Пятое. Но не узнать — это проиграть. И немного обидно за то, что меня лишили карманного союзника в лице роя дриад. И вообще, я с самого начала не собиралась оставлять в живых эту ботву. Значит, надо лезть.       Шестое. Я не хочу стать половником. Поэтому лезть не надо.       Проклятье, я совершенно не могу определиться с дальнейшими действиями. Как, видимо, и Доктор. Его сковывает гуманность, меня — трусость. Что же делать? Я не могу принять никакого конкретного решения по сложившейся ситуации, не хватает опыта, не хватает мотивации, не хвата...       Стоп.       Стоп-стоп-стоп. Развернуть собственный утренний отчёт по инфекции. Солнечный Тетраэдр, ты дура. У тебя же там в первом абзаце указано: при невозможности принять решение сними блок с памяти, и сразу всё встанет на свои места. Где моя любимая металертовая проволочка? И сперва раскрутить фильтр пофигизма на пятьдесят процентов, во избежание шока, а уже потом загружать воспоминания. Мало ли что я там увижу.       Освободить как можно больше места в памяти для приёма восстановленной информации. Открыть системный файл управления внешним мозгом. Проволоку в канал.       Активировать фильтр.       Принять информацию.       «...Ночь, библиотека. В темноте голубовато-белым пятном отсвечивает кульман, всё остальное утонуло в тенях. Я накрыта одеялом, рядом сопит маленький человечек. Первая ночь, когда я не подвываю от безмолвного одиночества, вырубив микрофон и съёжившись в своей металлической скорлупе. Первая ночь без панических атак, погрязания в самокопании и утопания в бессилии. Первая ночь, когда у меня за полтора года ссылки появилась цель.       — Температура пола слишком низкая для ювенильной особи. Переместись на диван и спи. Если хочешь, я постою рядом.       — Ага...       Через скарэл в комнате, помимо лёгкого жужжания моих двигателей, появляется другой звук — тихое дыхание спокойно спящего человека. Я стою и гляжу на заснувшего мальчишку, а в мозгу бьётся и пульсирует, бесконечно повторяясь, его фраза: «Ты тоже брошенная?»       Стискиваюсь в комок в глубине скафандра. Тоже... Нет, не брошенная — выброшенная, это хуже. Брошенного могут хотя бы подобрать. А мусор подлежит лишь дезинтеграции. Я — винтик с сорванной резьбой, который никому не нужен. Сломанная шестерёнка, которая тоскует по механизму, где ей больше нет места, и медленно сходит из-за этого с ума. Металтрону было проще, у него была надежда на спасательную бригаду. Мне такое счастье не светит. Он ждал. Мне ждать нечего.       «Ты тоже брошенная?»       Я не нужна не только Империи. Я даже Доктору и Ривер не нужна, а больше в этом мире у меня никого нет. У меня даже право на смерть отняли без моего на то согласия. Да, Металтрону было сильно проще, он мог хотя бы умереть, когда у него отняли надежду. Даже было кому отдать приказ о самоуничтожении, Вселенная явно его любила. А у меня вот не хватает решимости развинтить скафандр на детали и каким-то образом их уничтожить, а потом кинуться под колесо грузовика. Трусость не даёт. Одно дело, короткий «бах» и всё чисто, там даже испугаться не успеешь. А долго и поступательно подготавливать своё самоубийство — нет, это страшно. И никто мне не поможет, потому что жизнь не любит трусов и подлецов.       «Ты тоже брошенная?»       А ещё был далек Сэк, который занимался всякими гадостями. Но кое-что в его методах представляет интерес — это попытка ассимиляции. Для того, чтобы создать базу в Нью-Йорке, Культ Скаро должен был худо-бедно ассимилировать с местным населением или хотя бы попробовать поискать общий язык с посредниками между собой и низшей расой. Думать, как земляне, просчитывать ситуацию, как земляне...       «Ты тоже брошенная?»       В конце концов, данная семья — единственное, что у меня есть и на что я могу опереться. А этот мальчишка — словно эхо меня самой на проклятой отсталой планете. Я могу попробовать интегрироваться в общество землян, используя его в качестве контрольного образца. Научиться думать и действовать, как землянин. Я ведь больше не далек. Я вычеркнута из всех списков, и ни один уроженец Скаро не признает меня своей. Я больше не далек и должна сама решать свою судьбу. Мне необходимо куда-то встроиться, иначе я сойду с ума. Не могу быть сама по себе, за полтора года одиночества я поняла это прекрасно. Надо приспосабливаться к окружающей среде, чтобы выжить.       Просто я хочу жить, даже если никому не нужна.       Цель: корректировка менталитета и интеграция в семью.       Приказ: начать эксперимент.       Исполнять приказ!       Подчиняюсь».       Пятидесятипроцентная заглушка эмоций была явно недостаточной. Зря я думала, что проскучала эти два года. Нет, это была тяжёлая депрессия, требовавшая медикаментозного вмешательства, частично обеспеченного мне встроенным медблоком, а также какой-то психологической разгрузки. И я нашла её в бегстве от реальности, в попытке стать человеком. Жалкая дура! Слабая жалкая дура!       Между тем перед внутренним взором разворачивается ещё одно воспоминание.       «— И в тот же миг влюблённое созданье, включив форсаж, умчалось на свиданье, — весёлый голос из телевизора заставляет меня поморщиться, хотя Пашка с хохотом валится на диван, дрыгая ногами, а Фёдор улыбается.       — Нет ничего смешного, — говорю.       — Почему?       — Объясни, как можно снимать комедию про войну? Война — это работа, причём грязная. В ней нет ничего весёлого. Почему вы снимаете игровое кино в лёгком жанре о самой страшной войне вашего века, объясни-и?       Фёдор чешет в затылке.       — Ну, понимаешь, наверное, потому, что люди не могут не смеяться. Говорят, смех снимает стресс. Даже на войне, отец рассказывал, было место шуткам. К тому же фильм не очень весело закончится.       — А ты воевала? — спрашивает Пашка с любопытством, забыв о кино.       — Подтверждаю, — говорю.       — А где? А с кем? А они злые были?       — Кто, земляне? — усмехаюсь, потому что здесь по человеческим параметрам положена усмешка. До Павла медленно доходит, но задать дополнительные вопросы я ему не даю, сама продолжаю. — Да, я воевала с землянами. И ещё много с кем. Нас не зря называют «поликарбидной чумой космоса». С вашей точки зрения, я нацист и завоеватель, ваш враг.       — Ур-ра! За наших! За Родину! — орёт этот мелкий придурок и радостно прыгает на меня, молотя кулаками. — Я тебя победил! Сдавайся!       Я не реагирую на его дурачество. Нормальный далек, конечно, тут же бы размазал мальчишку по ближайшей стене за предложение о капитуляции, но меня-то изгнали, и я пытаюсь прижиться на другой планете. Поэтому лучше промолчать.       Фёдор тянется за пачкой сигарет: пока нет жены, он пользуется ситуацией и курит в доме.       — Сейчас-то ты не там, а тут, — замечает он, чиркая спичкой. — Сделаем вид, что я ничего не слышал и ничего не знаю.       — Почему? Я не понимаю. Я — ваш враг...       — Потому что сейчас мы с вами ещё даже не повстречались.       — Ошибка, мы уже несколько раз посещали вашу планету, и если земные спецслужбы услышат слово «далек», они вам весь посёлок перемесят танками. Но открытые военные конфликты с Землёй действительно в будущем.       — Значит, у нас есть основательная причина молчать, — неожиданно широко улыбается Фёдор. — Если во время боя погибнет любимый сервиз Мари, она нам всем такое устроит, что никакие танки не спасут.»       О, да. Теперь я верю, что Мари способна броситься на танк с кухонным ножом и выйти победителем. Тогда я это восприняла, как несмешную шутку. Я вообще земные шутки долго не понимала, и мои первые попытки внедриться в человеческое общество были изрядно неуклюжими. А это был первый раз, когда я что-то рассказала о себе и тут же натолкнулась на нерасчётно-позитивную реакцию, хотя ждала отторжения. Дальше больше...       «— Значит, это — запись музыки? — белые листы, разлинованные и испещрённые непонятными значками, раскиданы по крышке пианино. Несмотря на то, что графические символы мне незнакомы, я всё же улавливаю в них систему.       — Да. Положение ноты относительно нотного стана — это высота звука. Форма и цвет нот — длительность. Целая, половина, четверть, восьмая, шестнадцатая... Повышение или понижение звука на полтона... Цифры в начале строки — размер. Ну, ритм, тебе так, наверное, понятнее.       — Типа двоичной системы, — пытаюсь вникнуть я, вызывая недоумевающий взгляд хозяйки помещения. — Здесь есть что-то от математики и программирования.       — Я тебе сейчас фуги Баха найду, вот где алгебра, — она принимается рыться по полкам. — А у вас какая музыка?       — У нас нет музыки в вашем понимании, — отвечаю, продолжая вникать в нотную грамоту и пытаясь синтезировать внутренним слухом то, что вижу фоторецептором. Полученное не складывается в единую картину, однако нотная запись явно имеет алгоритм, это интригует. — У нас другое.       — Что?       — Дай радиоприёмник, покажу.       Пара рэлов, чтобы аккуратно снять корпус, подключиться через контакты манипулятора к динамику и подъехать к окну, где сияет полуденный диск местной звезды.       Мари, забыв про поиск обещанных алгебраических нот, долго вслушивается в незнакомые ей звуки, прежде чем спрашивает:       — Что это?       — Выражаясь понятным тебе языком, песня твоего солнца. По-нашему, это просто электромагнитное излучение небесного тела, переведённое в слышимый диапазон. У каждого космического объекта свой индивидуальный, уникальный звук. Нам нравится улавливать логику и систему в... этой песне.       — Слушай, — она садится под стеллажом, задумчиво-восхищённо слушая гул и звон, льющийся из динамика. — Это потрясающе. Смотри, вот мужской хор тянет на басах... А это вступило женское меццо-сопрано, и вдруг колокол — бом-м! — она взмахивает руками. — И ещё раз, бом-м! А это флейта-пикколо — «фиу-фиу-фиу»... Это же настоящая музыка, музыка небесных сфер! А ты можешь сделать так, чтобы моё радио всегда её играло?       — Надо изготавливать другую антенну, но если вашими средствами и с вашими материалами, то это привлечёт внимание. Лучше я тебе специально буду давать прослушивать небесные объекты, когда захочешь.       — А как звучит твоё солнце?       Вздрагиваю.       — Я не посмела бы его слушать даже в записи, — говорю.       — Почему?       — Потому что... Его частоты были использованы для модуляции голоса нашего правителя. А я — изгнанная... Я его подвела.       — Король-солнце? — тихо спрашивает она. Ну да, с кем ещё может проассоциировать такое француженка-роялистка из прошлого?       — Это плохое сравнение. Карл Великий или Наполеон подошли бы чуть больше. Но даже они не значили для своей страны столько, сколько наш Император значит для нас. Хотя он тоже имеет право сказать: «Государство — это я», но в другом контексте. Потому что он знает всё о каждом из нас. И каждому находит его место и его роль. Он — наш идеальный правитель.       — Живой бог? — уточняет Мари, удивлённо глядит на улыбастер и выжимает вежливую улыбку. — О, извини, я сказала глупость, да?       — Абсолютную. Он — такое же живое существо, как ты и я, сверхзнание ему обеспечивает электроника, а долгую жизнь — биотехнологии. Кроме того, мой народ не акцентируется на идее бога. С одной стороны, мы следуем только доказанным фактам, а существование бога нельзя подтвердить или опровергнуть на нашем уровне науки. С другой стороны, мы сами были сотворены и не можем напрочь отрицать возможность сотворения наших творцов. Поэтому решение вопроса о богопочитании или богоотрицании мы отложили до появления непреложных доказательств или опровержений существования всеобщего Творца. Если ты хочешь более приземлённых сравнений для нашего социального устройства общества, то было бы правильнее поискать что-то в биологии Сол-3, например, муравьёв. Хотя у них нет отделения себя от общей колонии, а мы способны на индивидуальную работу, но земляне часто сравнивают нас с муравьями, я знаю это из их статей.       Мари трясёт головой, словно укладывает там информацию.       — Всё, хватит на сегодня, — говорит она, устало морща лоб, смотрит на стеллаж рядом с собой и вытаскивает какую-то тетрадь. — Вот твои фуги, попробуй с ними разобраться. Может, после них начнёшь понимать, что такое земная музыка...»       Да, с точки зрения судьбы — или стараниями Доктора, — я угодила в очень удачную семью, в которой соединились не только поколения, но и физика с лирикой. Если Хищник всерьёз хотел, чтобы я научилась чему-то, чего далеки не понимают, то он подобрал идеальный вариант. Но допустил просчёт в главном. В том, что заметил сам ещё два года назад: далек — это далек. Это не лечится.       А воспоминания продолжают разворачиваться перед внутренним взором бесконечным потоком, пока не добираются до логического конца.       «Территория подстанции. Высоковольтная линия добегает сюда от местной ТЭЦ, и ток через трансформаторы и распределители уже по обычным кабелям разводится по кварталам. Метрах в двадцати от приоткрытых ворот стоит милицейский автомобиль, на капот которого я кинула начавший расти и почему-то ветвиться подснежник. За воротами — грунт, покрытый мокрыми бетонными плитами. Воздух напоен треском и гулом энергии, я её всей поверхностью скафандра чувствую, выезжая на середину площадки. Тут же находится группа инфицированных представителей планктона. И водитель машины, и наш участковый — оба в предательской красной сыпи по уши. Рядом с ними — окончательно обнаглевший Васька, его бабушка, совсем не похожая на прежнюю уютную старушку, и дежурный диспетчер с подстанции. Судя по данным приборов, ещё один диспетчер должен быть в главном здании. А самое важное, милиционер держит брыкающегося и орущего Пашку, на котором пока ни следа инопланетной заразы, что само по себе удивительно.       Я стою напротив их группы, готовая в любой момент воспользоваться всем своим арсеналом — электричеством, звуковыми волнами любого диапазона и прочими видами волн и излучений, для генерации которых можно использовать собственный корпус. Проблема в том, что всё это — накрывное, и мой контрольный образец тоже попадёт под удар. Патовая ситуация, и мы все это понимаем. Сдвинусь — свернут шею пацану, и прощай, эксперимент. Ударю — убью и его.       — Ну вот и всё, — говорит Василий на правах самого наглого. — У тебя два варианта, машина. Или уходи с этой планеты, или самоуничтожься прямо здесь и сейчас.       Меня трясёт от диссонанса детского голоска и взрослого тона. Лучше бы противник использовал милиционера, как представителя законной власти, чем мальчишку. Наверное, богатое детское воображение облегчает понимание инопланетного разума с принципиально другим мышлением. У детей меньше рамок в головах, не случайно мы тоже использовали их для своих стратегических компьютеров. Не случайно для интеграции в человеческое общество я пользуюсь Пашкиным обществом и примером.       — Не смейте называть Таньку машиной! — малец уже в который раз пытается засветить противнику по коленке, но бьёт ниже. Участковый тут дылда, а Павел — мелкий. — Она живая! Она мне как сестра! И плевать, кто она и откуда! Она нас всех защитит, потому что она зыкенская! А вас всех убьёт, поняли?!       — Живая? Что значит, живая?       — Павел, заткнись.       — Дураки! Она просто инопланетянка в скафандре! — и кричит уже мне. — Чего — «заткнись»?! Они не смеют тебя обзывать машиной! Тупые дураки, на *уй порву!       На мне скрещиваются пристальные взгляды всех инфицированных. Ну всё, приехали.       — Тогда даже проще, — говорит диспетчер. — Или ты добровольно будешь инфицирована, или мы убьём мальчишку.       Пашка по-прежнему не понимает, как он меня подвёл, продолжает выворачиваться и орать, чтобы я не обращала внимания на слова противника. Я медлю, слушая, как тихо-тихо тикает система жизнеобеспечения, и меня постепенно начинает колотить озноб, вовсе не на почве ультиматума. Почему мальчишка так в меня верит? Что значили его слова о сестре? Я достигла своего? Ассимилировала с землянами? Они начали воспринимать меня как себе подобного? Я... сестра... низшего... существа?       Меня внезапно накрывает приступом тошноты, который удаётся сдержать лишь каким-то чудом, и я выплёвываю в микрофон, содрогаясь от гадливости:       — Убивайте.       Пашка замолкает и вытаращивается на меня.       — Что? — удивляется Васька.       — Убивайте, — повторяю. — Я не стану жертвовать собой ради одного землянина, потому что тогда не смогу остановить заражение.       — А ты так и так не сможешь, — отвечает мне водитель.       — Кстати, знаешь, почему твой братишка до сих пор здоров? — ухмыляется Васька. Вот вам и маленький вежливый человеческий детёныш, меня уже трясёт от его голоса. Теперь буду не любить детей в несколько раз сильнее. — Мы хотели тебе показать, что мы можем и что скоро будет по всей планете.       Диспетчер машет в сторону главного здания, где горят окна и где должен находиться распределительный пульт и ещё один дежурный. Гул электричества, пронизывающий воздух вокруг нас, чуть меняет интонацию. Человеческое ухо бы не уловило, но я это чувствую всей внешней оболочкой. Что это? Они как-то воздействуют на частоту энергии? Почему в воздухе формируется физически ощутимый поток и явно концентрируется на Пашке? В мозгу начинает брезжить догадка, но тут милиционер отталкивает мальчишку в мою сторону, успев чиркнуть кончиком пальца по его щеке. Павел бросается ко мне. И не добегает, рассыпаясь по дороге в смертоносную красную пыль. У самой гравиплатформы падает его новенькая «хоккейная» шапочка. Человек, назвавший меня сестрой, больше не существует.       ...Внезапно понимаю, что ору и давлю на гашетку, хотя она два года как не функционирует. И это поражает меня сильнее, чем утрата контрольного образца и сорванный эксперимент. Почему я так реагирую? Ведь гашетка... не функционирует. Почему я веду себя, как глупый нерациональный человек? Почему я позволяю им до сих пор стоять и смотреть, как в злой истерике ору и жму на неработающую гашетку от несуществующего излучателя? Почему противник до сих пор не уничтожен наиболее эффективным в данной ситуации методом?!       И внезапно делаюсь сама себе чудовищно противной. Так вот как превращаются в Мерзость. Эксперимент по внедрению в человеческое общество зашёл слишком далеко. Я перестала мыслить, как далек. Позволила эмоциям взять над собой верх и сразу же ошиблась, опустившись до уровня твердолобых двуногих скотов. Как можно было вообще подумать полгода назад, что далеку-изгнаннику подойдёт такой вариант существования?! Вот тебе результат глупейшего эксперимента, девушка. Ты, представитель высшей расы, один из обладателей самого мощного интеллекта Вселенной, идеальное оружие, потеряла способность соображать и совершила ошибку в бою!       Для начала надо исправить положение, пока это ещё возможно. От слепой ярости не осталось ровным счётом ничего, лишь выжженное пустое место. Ни боли, ни гнева — лишь вакуум и холодный поиск цели. Хватит выглядеть дурой. Я вспомнила, кто я такая, и больше не играю в человека. Пора работать. Враг использует электроподстанцию для стимуляции вируса. Эти низшие существа, его марионетки, не представляют угрозы и не имеют значения, можно их проигнорировать. Важно обезоружить противника. Оптимально — сгенерировать электромагнитный импульс в районе главного трансформатора. Это поднимет силу тока в проводах до нерасчётных нагрузок и выведет подстанцию из строя.       Через три с половиной рэла я, зависнув в воздухе, наблюдаю, как в залпах искр разлетаются на мелкие кубики стекляшки изоляторов, а между проводами лупят разряды. Всё, что может гореть в главном трансформаторе, уже заполыхало. Всё, что может отпаяться и отвалиться, отпаивается и отваливается. Ближайшие молнии попадают в меня, но это даже хорошо, я подзаряжаю обратно опустошённые аккумуляторы и снова синтезирую электромагнитный импульс. Бешеное количество ампер улетает в почву с оборвавшихся проводов. Люди не успели — и не успели бы отбежать на безопасное расстояние, но даже если бы догадались встать на одну ногу, это бы им не помогло. Сильный элекромагнитный удар влияет и на живой мозг, в том числе на координацию движений.       Лежащие на мокрой земле тела — как пустое место. Меня захватил первичный инстинкт, который я столько времени в себе давила, сознательно и бессознательно. Отпуск кончился. Я на работе и выполняю главную задачу солдата Скаро.       Уничтожить. Я должна уничтожить, не важно что, важно — как. Спокойно и трезво, не мучаясь дилеммой, правильно ли я поступаю. Лучше всего было бы уничтожить себя, прямо сейчас. Я отвратительна. Начала превращаться в землянина. Не физически, конечно, а что хуже, морально. Высшее существо, подражающее низшим. Какая гадость. От боли я забыла, кто я — но боль же заставила меня очнуться от сладкой иллюзии. Я не могу стать человеком. Как бы я ни старалась притворяться, я всегда буду лишь пародией на любую другую расу и насмешкой над собственной природой. Даже если чужаки меня примут, как это произошло здесь, на Сол-3, я сама себя такую не приму. Потому что я — далек. Отверженная, изгнанная, ненужная, но всё равно — далек, и больше об этом никогда не забуду.       Уничтожить все признаки жизни.       Уничтожить любые попытки сопротивления.       Забрать шевелящуюся биомассу бывшего подснежника с капота автомобиля для дальнейшего исследования.       Составить отчёт о характере инфекции и о возможностях противника.       Сформулировать запрет на повторение опыта по внедрению в инопланетное общество.       Заблокировать всё, что вызывает вспышки неконтролируемых эмоций и провоцирует ошибки.       Уничтожить память о жизни на Сол-3.       Эксперимент закрыт.       Уничтожить.       Уничтожить.»       Далеки ярче переживают собственные воспоминания, чем другие существа, населяющие космос. Спасибо фильтру, что он есть, иначе бы меня снова переклинило. Теперь я понимаю, что произошло, в полной мере, а спровоцированная автоматикой трезвость позволяет спокойно проанализировать произошедшее и сделать нормальные выводы, а не пороть горячку в состоянии аффекта.       Противник должен быть уничтожен. Это однозначно. Уничтожен любым доступным способом, от использования оставшейся на полу центрального зала аназоиновой лужи до потерянного бластера Ривер. Надо разбираться на месте, что там больше пригодно для дела. И не ждать идей Доктора, ведь время поджимает к часу двадцати трём. Амариллы наглядно продемонстрировали свои методы — и когда-то давно, и сейчас. Для вынесения вердикта достаточно одного того, что они повели себя агрессивно по отношению ко мне, после этого можно даже не учитывать потери в людях и дриадах. Я тоже покажу им свои методы и очищу Сол-3 от их присутствия.       И очищусь сама.       Эпицентр ядерного взрыва — это быстро и чисто. А значит, не очень страшно. Ведь я не успею отступить со станции. Далек Каан или плохой пророк, или просто посмеялся надо мной. Сегодняшнюю ночь я не переживу.       Тихо-тихо отодвигаюсь к дверям. ТАРДИС, пожалуйста, не пойми меня неправильно, но я должна вернуться на АЭС. Какая же ты умная, машина времени, намного умнее своего пилота — сама мне двери открываешь. Или ты меня тут видеть не хочешь, или в самом деле предвидишь будущее, ведёшь какую-то свою игру и знаешь, что я должна быть там, а не здесь. Доктор ещё мечется, Ривер не сводит с него глаз, Фёдор подтирает сопли жене, никто не обращает внимания на моё перемещение.       Есть! Я снаружи. Набрать высоту.       — Стой, ты куда?! — доносится снизу. Поздно спохватился, Хищник.       — На АЭС, проконтролирую, чтобы они не использовали энергию взрыва. Из всех вас я — единственная, кто может его пережить и кто точно устойчив к их излучению. Ривер, не пускай Доктора за мной, а то облысеет.       Он направляет на меня отвёртку:       — Вернись сейчас же, маленькая дрянь! Я не позволю тебе угробиться.       — Я не твоя вещь и не твой солдат, — отвечаю и срываюсь с места на боевую скорость. Обойдёшься, дожидаться твоей системы экстренного выключения движков я не стану.       У меня больше нет сомнений и колебаний. Мне больше не на что оглядываться. До какого позора меня довело желание выжить, могу понять только я сама. Начиная с давнего выстрела по сородичу и заканчивая почти завершившимся превращением в человека. Глубина морального падения лишний раз подтверждает, что вынесенный мне в Альтаке приговор был совершенно справедлив. Истинные далеки не ошибаются. Я с самого начала была убыточным экземпляром с параметрами личности на пределе нормы. Что ж, хотя бы смогу в последний раз оказать услугу Скаро, предотвратив разрушение нашей темпоральной линии и дочистив старую грязь в лице амариллов и себя. Я сильно изменилась с тех времён, когда проектировала верфи и ангары в родном городе. Но умру я не Мерзостью, а далеком. Это мой выбор. И хотя у меня отняли всё, но хотя бы право выбирать никто у меня не отнимет. Я выношу себе приговор. И этот приговор — смерть в бою.       — А вас-то куда понесло?! — доносится издалека мне вслед. Курс уже простроен, ничто не мешает обернуться — и я вижу, что за мной несётся небольшое и стремительно краснеющее солнышко. Судя по объёму, дриады все собрались — и остатки тех, что прятались в фикусах у консоли, и те, кого Доктор разместил в саду. Реально, ну куда их понесло?       «Не следуйте за мной. Опасно».       «Мы знаем. Мы поможем».       Ну чем они могут мне помочь? Хотя... Способов угробить реактор — миллион, но, исходя из конструкции конкретно этого РБМК и характера повреждений после взрыва, амариллы повлияют или на целостность технологических каналов, или на стержни управления и защиты, заклинив их на середине и не дав поглощающей части войти в активную зону. Насколько я помню, здесь СУЗы с проектной ошибкой, и сперва вызывают разгон реактора вместо торможения. Какой мудрила их сочинил, чтоб пожар тушить горючим, это ж в кошмарном сне не приснится. Мне, как проектировщику, было бы страшно даже допустить мысль такое придумать. А после аварии я бы этого мудрилу к стенке поставила, без разговоров. Нет, лучше до аварии, по факту поступления такого чертежа. И его начальников. И могу поспорить, земляне этого не сделают, а свалят всю вину на тех, кто сейчас под гипнозом в БЩУ ковыряется. Потому что это земляне, и логика у них землянская.       «Я принимаю вашу помощь. Вы сможете заглянуть в мой компьютер?»       «Не понимаем...»       Варги-палки, как бы им объяснить. Проще показать, что ли, прямо на месте. Мне нужно, чтобы они проконтролировали датчики давления пара и отодрали корни с кнопок автоматической защиты на пульте, а уж движение СУЗов я и в реакторной почувствую. Пожалуй, даже тупой рой, которому так трудно что-то объяснить — это очень неплохой союзник, который поможет мне быть сразу везде на станции. Как жаль, что целый день у меня были немного спутанные из-за блокировки памяти мысли. Надо было сразу всё это делать, как прозвучала аббревиатура «ЧАЭС», а ещё лучше, налепить «жуков» и расставить по узловым местам. Теперь уже поздно.       У нас крайне мало времени, но в пустующем резервном щите управления наверняка найдутся мониторы, на которых я смогу показать дриадам, куда им надо попасть и за чем проследить. Хорошо, что на них не действует фильтр восприятия. Плохо, что на амариллов он тоже не дейстует.       — «...Реактор, стало быть, вразнос, электрик в щит полез, герой, отвёртку выбило искрой, мы на спасательный на плот, сейчас реактор долбанёт, а мы сидим и нифига, до базы НАТО — два шага, а в остальном, товарищ замминистра, всё хорошо, всё хорошо...» — что-то я с нервов всегда несу околесицу. Никогда эти рифмованные строчки не казались смешными, но сейчас подходят к ситуации, как реле дисколёта к манипулятору.       — Я думал, ты только спьяну поёшь, электрик, — комментирует рация. Варги-палки, я ж её не отключила, Хищник слышал мои вопли в атмосферу. Ну и пусть.       — Тлайл, возвращайся и не дури, — добавляет динамик голосом Ривер. — Доктор рассчитал схему обратного рефлектора биоизлучения, мы сейчас её монтируем. Ты не сможешь предотвратить взрыв или остановить этих монстров, не имея оружия.       — Я — далек, — напоминаю ей в ответ. Профессор, пора бы это усвоить, равно как и то, что даже на Скаро не всё на свете решается излучателем. Иногда в ход идут и подручные средства.       — И что? — так и вижу, как она хмурит брови от неудовольствия.       — Не зависайте прямо над станцией, — говорю вместо ответа. — Высота факела будет до полукилометра, температуру предсказать не берусь, но ТАРДИС может хватить с избытком.       Да, факел взрыва будет очень красив и страшен, жаль, что не увижу со стороны этот столб фиолетового огня с радужными переливами. Точнее, даже два столба, один за другим, ведь и взрывов будет два — сперва из-за пара, потом уже перегретое топливо бахнет. Рефлектор Хищника, безусловно, поможет снять вспышку биоизлучения, а я сделаю всё, чтобы эти чёртовы цветочки сдохли вместе со мной. Не знаю, как, но сделаю.       А уж с третьим действующим лицом компания на ТАРДИС разберётся и без меня. Да, не люблю оставлять недоделки, но в данном случае я сделала достаточно, чтобы облегчить работу другим.       В третий раз за вечер я проникаю на атомную электростанцию.       Что ж, третий раз за всё платит.