Всё-таки живые

      Помрачение сознания продлилось всего лишь доли рэла, просто реакция организма на крайне сильную встряску. Соображаловка включается в тот момент, когда я в клубах пара и графитовой пыли лечу по воздуху куда-то в дальний угол зала, мимо медленно заваливающейся разгрузочно-загрузочной машины. Нет, только не это! Первая проскочившая мысль — меня швырнуло вбок разворачивающейся в воздухе крышкой биозащиты, но потом я понимаю, что скафандр фактически снесли и утаскивают в сторону мелкие рыжие шарики. Сволочи! Маленькие сволочи, что же вы творите?!       В общем гуле я даже не слышу, как бухаюсь в угол, об этом скорее даёт понять сильная встряска гамака. Сознание уже не мутнеет. Рухнувшая башня РЗМ, наверное, прикроет меня от второй вспышки, но я и не смогу её увидеть, потому что упала прямо на фоторецептор и разбила его в хлам. Ничего не видно. Чертовски жарко. Истерически верещит дозиметр, половина систем уже вышла из строя, мой внутренний реактор пошёл на перегрев, но компьютер ещё пытается сражаться. Пол трясёт без остановки, аудиорецепторы сдохли вместе со всеми остальными от радиации и раскалённого пара. Что творится снаружи — понятия не имею, лишь догадываюсь по приглушённым бронёй звукам, что авария идёт своим чередом, как по нотам Мари. Бросаю взгляд в угол подрагивающего и мерцающего вирт-монитора — час двадцать три сорок, время второго взрыва. На скафандр грохается изрядный шмат бетона, но недостаточно тяжёлый, чтобы раздавить поликарбид. Сговорились, что ли, продлить мою агонию? Чувствую привкус металла во рту. Так не должно быть, это один из первых признаков облучения. Взгляд на резко покрасневшие от ядерного загара ложноручки подтверждает: лишь миг пробыв над открытым реактором, я хватанула столько, что мне с лихвой хватит. Значит, быстрая и лёгкая смерть отменяется. Буду медленно издыхать от радиации под бетонным завалом, если не рванёт внутренний движок. Проклятые дриады, зачем они вмешались?!       Страшно. Вот теперь действительно страшно. То, что осталось от системы жизнеобеспечения, ещё как-то пытается выстроить внешнюю защиту от проникающего излучения, продляя агонию. Сейчас через все слои защиты на меня пробивается кэр с четвертью за один рэл. Я труп, однозначно. Вот только умирать буду несколько часов, может быть, сутки.       Тело скручивает спазмом. Когда это время успело поменяться на час двадцать шесть? Выпадения из реальности, это плохо. Поражение центральной нервной системы. Потом начнётся состояние спутанного сознания. Одно утешает, обычно при нём отключаются болевые центры, и есть шанс, что я буду умирать в нежных объятьях эйфории и приятных глюков. Во всяком случае, мозги не болят, а должны бы. Только слабость.       Опять спазм, прямо наизнанку выворачивает. Очень жарко. «И, пожарищ шуму внемля, лес кругом стоял багров…» Откуда из самой глубины памяти выскочили эти древние земные строчки? Это не из баз данных, они отключились, это что-то осело в мозгу. Не могу вспомнить произведение, а строфа колотится и колотится:             — «Снился сон жене Калмаха,             Всех страшнее был он снов:             Вдруг звезда упала наземь,             Поднебесный бросив кров,             И жилища запылали             Средь обугленных дворов             И, пожарищ шуму внемля,             Лес кругом стоял багров...»*       Внезапно понимаю, что повторила стих уже несколько раз. А может, и не несколько. Всё, отказ мозга из-за обширных лучевых поражений.       — «Снился сон жене Калмаха… Снился сон жене Калмаха… Средь обугленных дворов… Вдруг звезда… звезда… упала наземь…»       «Подобрать испытуемый экземпляр невозможно. Там Доктор. — Продолжать зачистку на остальных участках», — что это, рация? Нет, рация молчит, она не может говорить, и патвеб тем более. Тогда почему я вижу его зелёный огонёк? Глюки…       — Вот она! — чужой, но такой знакомый голос крайне глух, хотя я каким-то чудом догадываюсь, что это был крик буквально над моей издыхающей тушкой. Нет, это тоже галлюцинация, Ривер Сонг здесь делать точно нечего. Зато в этой части видений зелёный огонёк не горит.       — Мы её так не вытащим, разворачивай защиту, быстро, быстро! — это уже Хищник. Почти сразу раздаётся противный визг металла по металлу, а мои приборы взрываются сообщением о разгерметизации. Но почему-то не больно. Или внешняя сенсорная система отключилась, или болевые центры в мозгу полностью отказали.       Визг нарастает, я уже вижу, как появляется щель и начинают лететь золотистые искры из-под режущего диска. Что удивительно, часть из них не гаснет, а замирает в воздухе между мной и щелью. Интересно, чем мой скафандр так лихо пилят? А дриад глаз бы мой вообще не видел, поэтому я его закрываю. И нечего на мне оседать и стараться прикрыть от внешней среды, поздно. Но, как ни странно, в мозгах проясняется, и в какой-то миг я понимаю, что всё происходящее — не галлюцинация. Эти придурки действительно пришли за мной!!!       — Симметричные уроды! — не сдержавшись, ору я, как только затихает режущий инструмент, падает отпиленная часть брони и внутрь просовываются руки в защитных перчатках, держащие что-то вроде целлофановой плёнки. Понятно, защита от радиоактивной пыли, которой снаружи должно быть предостаточно.       — Заткнись и отсоединяйся сама, — доносится снаружи в ответ, — или я тебя оттуда вырву силой, наплевав на зонды.       Я бы и не отсоединялась, но у компьютера есть правило — раз броня критично повреждена и столько систем выведено из строя, значит, действует схема «максимальная проектная авария». А если так, то он должен меня автоматически отключить на случай ошибок медблока или скачков напряжения в искусственных нервах. Так что все провода и кабели от меня уже отлетели сами собой, и весьма решительные руки Хищника ничего мне не отрывают, выдёргивая наружу в объятья целлофана.       В кои-то веки не удаётся задавить крик боли. Видимо, дриады каким-то одним им известным образом пытаются поддерживать во мне жизнь, но сделали только хуже, я начала всё чувствовать. С тем же воплем оказываюсь в чём-то вроде большой банки или стеклянного цилиндра, на котором резво захлопывается крышка. Золотая аура никуда не исчезает и мешает мне толком разглядеть происходящее, но всё же я успеваю уловить, что вокруг нас — пространство, освещённое двумя переносными фонарями и подозрительно свободное от пыли, и догадываюсь, что в закромах Хищника завалялась «Сфера Гамма» из сорок третьего века — земная система защиты для проведения экстренных аварийных работ в условиях жёсткого излучения. По сути, силовое поле, разрастающееся пузырём и вытесняющее как пыль, так и жёсткие частицы. Галлифрейские скафандры работают дополнительным барьером, а на ботинках ещё и прочные бахилы. Что ж, хоть не босиком тут прыгают.       Ривер перехватывает колбу, Доктор берёт отставленный в сторону инструмент. Мой изуродованный скафандр останется под завалом. Почему его не найдут земляне? Но на размышления сил нет, сознание снова меркнет от невыносимой боли…       — …Права была Таша, металертовая болгарка — это вещь, — слышится под звук льющейся воды.       — Таша Лем?! — голос Ривер становится похож на эту самую металертовую болгарку.       — Тише, милая, не ревнуй. Когда мы с ней воевали в Войне Времени, она ещё не имела никакого отношения к Церкви, а тебя даже в проекте не было. И твоих родителей, кстати, тоже. И ты это знаешь!       — Всё равно не упоминай при мне Ташу Лем!!!       — Между нами ничего не было, — оправдываясь, бормочет Хищник гораздо тише, но я всё равно его слышу, и Ривер, наверное, тоже.       Приоткрываю глаз. Дриады пропали или ушли в невидимость. Вокруг колбы льётся и урчит мыльный раствор с радужными пузыриками, рядом толкутся ноги в скафандровых ботинках и отмокает несчастный инструмент. Ясно, смываем пыль. Сейчас, когда никто меня не шевелит, даже почти нормально — только боль, противная слабость, тошнота и металлический привкус во рту. Вот бы снова отключились болевые центры... Доза-то всё равно не совместима с жизнью. Что у Хищника за садистская наклонность продлять агонию противника?       Поток воды прекращается, Ривер стаскивает шлем и садится рядом со мной прямо в утекающий дезактивирующий раствор:       — Тлайл, ты как?       — Жить не буду, — отвечаю, еле выталкивая из лёгких воздух. — Это временное улучшение. Симптоматика показывает, что я труп в течение суток. Пристрели из жалости-и?       — Мне надо смыть с тебя пыль, — отвечает она, осторожно снимая крышку. — Потерпишь?       — Постараюсь потерять сознание, — жаль, она не различит иронию. Забавно, фея-крёстная, несколько часов назад я хоронила тебя. Но похоже, умру быстрее, чем ты.       Ко мне протягиваются руки и подбирают куда бережнее, чем грубые лапищи Хищника. Но мне всё равно больно и противно. Всё противно. Даже доживать оставшиеся часы. И прохладный мыльный душ, охлаждающий горящую шкуру, совсем не радует. Наглотаться бы и утонуть, так ведь не дадут. Будут нерационально бороться за меня до последнего. Интересно, сколько я схватила?       — Конечно, будем, — улыбается Ривер. Похоже, я что-то произнесла вслух. Значит, опять перестаю управлять сознанием. — Доктор, где там твой дозконтроль?       Из-за воды пришлось прикрыть глаз, поэтому только чувствую прикосновение холодного металла. Противный писк дозиметра.       — Тридцать четыре с половиной зиверта, — слышится сквозь него. — Надень шлем обратно, пока мы не дотащили её до лечебной капсулы.       Ривер присвистывает:       — Это что, пыль не смывается?       — Нет, это радиация проникающего и наведённого типов, — выталкиваю с трудом, стараясь не наглотаться дезактивирующего раствора. — Гаммочка, Сонг. И жёсткие нейтроны. Я падала в разбитый реактор, пока меня не столкнули дриады.       — Это они показали нам, где ты находишься. Тинкербелл очень хотела спасти свою Венди.       — Уничтожила бы их за такое спасение.       — Они вряд ли понимали, что творят. Ты им чем-то приглянулась, и они делали, что могли, чтобы сохранить тебе жизнь, — замечает Доктор, выполаскивающий мою колбу изнутри. — Знаешь, говори с нами. А то тебя не разберёшь, когда ты в сознании, когда бредишь, а когда в обмороке.       — Брежу я всё время, — отзываюсь с Пашкиными интонациями, пока меня укладывают обратно в капсулу. Видимо, это не простое стекло, потому что Ривер было заметно тяжело её держать. — Хочешь, почитаю тебе Общую Идеологию?       — Да хоть «Капитал» Маркса, только не молчи, — он перехватывает капсулу одной рукой, а второй подбирает болгарку.       Я начинаю зачитывать О.И. по пунктам. Доктора наверняка от каждой статьи коробит, но зато Общая Идеология — это то, что далек отчеканит, даже будучи в состоянии бреда и горячки. Если начну сбиваться, он поймёт, что дело дрянь…       …Наверное, я всё-таки сбилась. Потому что вдруг обнаруживаю себя в реанимационной капсуле, под капельницей. Запахов не чувствую вообще — значит, слизистая сожжена радиацией, на очереди сетчатка и зрительный нерв. Скоро ослепну. Рядом сидит Ривер, уже без скафандра, но из нагрудного кармана торчит маленький армейский дозиметр. Как ни странно, я чувствую себя намного лучше, тошнота и головная боль унялись, но вот выражение лица феи-крёстной далеко от радужного. Зато сыпь у неё почти исчезла, что не может не радовать. Хоть что-то было не зря.       — На каком пункте я остановилась? — спрашиваю.       — Очнулась? На восьмом.       — Плохо. Лучевое поражение мозга. Ожоги в глубине нервных тканей, спутанное сознание. Молниеносная лучевая болезнь. Скоро станет ещё хуже.       Она бросает взгляд на монитор капсулы.       — Станет, — соглашается.       — Пристрели, — прошу потише. — Ты же сама видишь, без шансов.       — Шанс есть, — отвечает она так же тихо.       — Не лги.       — Правда, есть. Доктор пошёл вести переговоры на этот счёт.       — Кто возьмётся лечить далека? — это просто смешно.       — Другие далеки.       И тут меня пробивает на ржач. Это от дисфункции мозга, но я хохочу, как ненормальная. Как далек Каан. Они что, всерьёз считают, что за меня возьмётся хоть кто-нибудь из наших? Бред и чушь. В таком состоянии, как у меня, делают одну вполне определённую инъекцию, а через двадцать рэлов отправляют тело в захоронку для радиоактивных отходов.       — Прекрати истерить, или я тебя тресну по поджаренным мозгам, — заявляет Ривер с изрядной долей обещания. — Муж говорит, у Новой Парадигмы есть возможность тебя вылечить. И далеки ему довольно ощутимо задолжали, чтобы потребовать вернуть этот долг. Начиная с помощи в аресте Давроса и нейтрализации Изолятора.       — И он собирается потратить такие козыри ради меня? — ужасно, когда не можешь контролировать свои эмоции, но я продолжаю смеяться, как безумная, и не могу остановиться.       — Да, ради тебя. Даже после того, что ты вытворила, — серьёзно отвечает Сонг.       Я наконец с трудом беру себя в ложноручки.       — Мы ошиблись, Ривер. Мы так ошиблись, пойдя на поводу у стереотипов. Амариллам не нужен был взрыв…       — Знаю. Мы всё слышали через камеру. И видели, кто на самом деле устроил аварию. Но если бы ты не остановила альвегиан, к утру электростанции СССР уже работали бы на них, а следом и все евразийские… И кстати, они пытались переработать взрыв в биоизлучение, пока их не проварило паром на три четверти массы корней, так что в конечном итоге наши усилия не пропали даром, а часть взрыва оказалась погашенной. Если бы не это, тут бы и третий блок уже прихватило, и машинный зал бы уже весь горел. А так персонал успеет остановить внутренний пожар и предотвратить вторую аварию**. Давай немного повысим подачу поддерживающей смеси, — она стучит по клавишам.       В голове проясняется ещё больше, даже возвращается спокойствие.       — Так лучше?       — Лучше. Но ненадолго, — действительно, на поддерживающей терапии долго не протянешь. Пора потихоньку проявляться лучевым ожогам, тогда и начнётся самое веселье. Я, должно быть, неплохо крутанулась вокруг своей оси над шахтой реактора, так что они полезут по всему телу. Во всяком случае, уже посмуглевший ядерный загар совершенно равномерен, а значит, и волдыри везде повыскакивают. С радиацией шутки плохи. Далек гриль, вот как это называется.       В медотсек всовывается Фёдор, чьи щёки и лоб тоже утратили клубничный тон:       — Вы тут как?       — Хорошо, — говорит Ривер.       — Плохо, — одновременно с крёстной говорю я. И мы с ней мрачно переглядываемся.       — Дайте-ка гляну, какой тут разъём для автономного источника питания, — Скворцов подходит к капсуле и нагибается, исчезая из поля зрения.       — Что, они договорились?       — Ага… Встреча через сорок минут. Доктор сейчас пытается расшифровать показания камер с АЭС, а я пока готовлю автономный генератор.       — Есть результаты с камер? — спрашиваю. Надо чем-то занять плавящийся мозг. Пока он работает, я знаю, что ещё жива.       — Есть, но странные. Доктор говорит, что там время-шремя, - доносится глухо, откуда-то из-под меня.       — В смысле? — спрашивает Ривер.       — В прямом. Были корни — нет корней, аккурат перед тем, как в коридорах должны появиться люди. Тот, кто их удалил, двигался со скоростью, превышающей скорость захвата изображения камерой. А значит, ускорял собственное время. Доктор пытается сейчас покадрово прощёлкивать, может, хоть что-то где-то уловилось… Таньк, про Пашку — правда?       — Подтверждаю. Я восстановила заблокированный участок памяти перед тем, как выдвинуться на АЭС. Он погиб.       Судя по паузе, Фёдор проглатывает ругательство.       — Что ж я Вовке-то скажу…       — Скажи как есть, — Ривер отводит взгляд. — Погиб, спасая Землю.       — Отец рассказывал, на войне самое страшное было — писать похоронки, - Скворцов наконец выныривает из-под реанимационной капсулы.       — Знаю. Приходилось.       — А мне вот ещё не приходилось.       Они смотрят друг на друга, пожилой мужчина и молодая женщина. Я вижу в их взглядах боль и понимание друг друга, но до сих пор не чувствую механизмов, по которым возникла эта боль. Наверное, что-то есть в низших, что нам не понять никогда. Знать — да. Просчитать мы можем очень многое. Но знание не равняется пониманию, когда угадываешь интуитивно, а не хватаешься за формулы. Как ни играй в эмоции, а поймать эти мелочи невозможно. Движение светил, соотношения макромира и микромира, баланс энергии и энтропии — всё это настолько проще мыслительных процессов, протекающих за черепной коробкой двуногих!..       А если взять старый добрый метод экстраполяции, то им так же непонятны мы. И это факт. Да, они точно так же просчитывают по известным им алгоритмам наши действия, и это заставляет их восклицать: «Эти далеки такие предсказуемые!..» («Эти низшие такие предсказуемые!..» — копирайт Чёрных далеков). Но понимают ли они, что именно нами движет? Вряд ли. Мы как два полюса — материя и антиматерия, и до конца никогда не сойдёмся.       Мы не сойдёмся даже в самом простом — в наличии или отсутствии боли по поводу гибели гуманоидной ювенильной особи. И просто в отношении к факту её гибели.       — Пойду, закончу начатое тобой, — говорит вдруг Ривер, обращаясь ко мне. — Надо же позвонить знакомым на Лубянку и рассказать о произошедшем. Кто ещё погиб вчера ночью?       У Ривер и Доктора есть знакомые даже в КГБ? Почему-то меня это не удивляет.       — Все, кто был на электроподстанции. Два диспетчера, участковый милиционер, водитель милицейской «Волги», Фадеевы — бабушка и внук. Отец и мать семейства были «распылены» амариллами раньше, в их доме, — не совсем корректная информация, но детали сейчас не важны, спецорганам нужны только данные, в каком виде искать трупы и где.       — Анохину, что ли, сообщишь? — полуиронично спрашивает Фёдор, пряча за кривой улыбкой боль.       — Ему самому. Кто ж ещё там с Доктором лично знаком и работал в паре… Тебя светить не буду, у него от фамилии «Скворцов» до сих пор глаз дёргается.       — Вот и чини ему после этого видеомагнитофон, — хмыкает Фёдор. — Так-с, с разъёмом всё понятно, пойду готовить аккумулятор. А ты всё-таки намекни Серёге, что мне нужен откос от работы за прошедшие сутки. Сегодня-то суббота, а вчера у меня был рабочий день, и я его с вами пропустил.       Не могу удержаться:       — Мы же звонили в институт, и там все думают, что ты лежишь с расстройством желудка.       — Да кто в это поверит, птичка наивняк… А строгача получать неохота. Пусть Серёга Анохин отмажет по своим каналам, зря он, что ли, теперь генерал… Я, может, за него его работу сегодня сделал.       — Он и за это тебя не простит.       — Не простит, но всё равно завалится с бутылкой армянского в ближайшие дни и станет вытрясать подробности. Знаю я его, это же Анохин…       Похоже, у них гораздо больше общих воспоминаний, чем можно было бы подумать. Жаль, мне ничего не известно об этих приключениях Доктора, ведь даже далеки не всё о нём знают. Да, наверное, и невозможно узнать всё — слишком уж Хищник особенная персона. Теперь вдруг становится понятным один старый разговор, ещё в первый год, проведённый на Земле, когда Фёдор попросил меня просидеть холодный февральский вечер в сарае и не светиться перед гостем. Которого, кстати, звали Сергеем. У меня тогда чуть система обогрева не отказала, но теперь выясняется, что оно того стоило: прожжёного КГБшника, который «в теме», не купишь ни фильтром восприятия, ни сказочкой про робота-домработницу. Он бы вмиг просёк, что в Валентиновке поселился далек. И что бы из этого вышло, даже страшно подумать.       А ведь Фёдор, получается, меня не выдал. Он тогда ещё не знал, что я такое на самом деле, он только сейчас начинает потихоньку вникать. Но всё же, понимая, что я не глюкозка по характеру и идеологии, он спрятал меня от сотрудника спецорганов. Если честно, я не понимаю мотивацию его поступков, по всем формулам Скворцов и сейчас ведёт себя неправильно. Он должен быть обижен и вообще не желать меня видеть. А вместо этого помогает. Всё складывается, если только поднять до зашкаливания параметр «доброта». Но я таких чисел сроду не видела. Вот, значит, как оно бывает — совершенно нестандартные двуногие, вроде меня…       Чувствую усталость, несмотря на лекарства. Начинает клонить в сон, это значит, реанимационная система перешла на наркотики. Очень плохо.       Ривер ещё раз пробегается взглядом по показаниям приборов, хмуреет, встаёт.       — Тлайл, я скоро вернусь. Позвоню и вернусь.       — Я попробую заснуть, — отвечаю.       Во сне всё проходит легче. Даже смерть.       Сонг наклоняется ниже, к самому стеклу, отчего её дозиметр выдаёт предупреждающую трель.       — Заткнись, соловей-пташечка… ТМД, если выживешь, обещай не забыть про день Сумерек и письмо.       — Ключевое слово «если».       — Хорошо, когда выживешь, — она поднимается, предпочитая оставить последнее слово за собой, и выходит следом за Фёдором.       Птичка наивняк тут не я, никаких «когда» и «если» меня не ждёт.       Закрываю глаз. Просто надо спать и ни о чём не думать.       Ничего страшного в смерти, наверное, нет.       Ключевое слово «наверное».