День Мертвых

A/N: Простите меня за столь ужасную задержку и несоответствие качества этой главы потраченному на нее времени! Она получилась очень короткой и странной... Поэтому несколько сносок: 1) Я не знакома с настоящей историей острова и республики Мадагаскар. Описанные ниже события - моя чернушная аллегория на тему первого фильма про Мадагаскар. 2) В описании войны, на которой были наши "пингвины" - на самом деле легкая аллегория на войну во Вьетнаме. Также здесь содержатся пасхалки и ссылки на тему одного из моих любимых фильмов, который как раз про войну во Вьетнаме - "Апокалипсис сегодня". Поэтому рекомендую читать эту главу под песню The Doors - the end. 3) Мне всегда было интересно пофантазировать на тему операций и вообще жизни команды до событий фильмов и сериала. В этой главе есть намеки на то, что "пингвины" - не такие уж и резко положительные, какими их описывают в каноне. Наверное, мне просто захотелось сделать их чуть менее идеальными, чтобы они были больше похожи на людей. Ведь идеальными могут быть только пингвины) 4) Вообще этот фик должен немного раскрывать тайны прошлого Рико, поэтому готовьтесь, дальше будет больше флэшбэков. Надеюсь, вы не против) 5) Спасибо, что вы все еще со мной! Надеюсь, вам понравится эта глава! Рико нравилось вспоминать операции, которые их команда проводила много лет назад, еще в самом начале их совместной работы - настоящие, военные операции. Не то, чем они занимались сейчас - в эти дни, наполненные какой-то совершенно городской, рутинной суетой, их деятельность напоминала то ли благотворительность, то ли работу наемников. Тогда, когда еще Рядовой не был Рядовым и не состоял в их отряде, да и все они еще не успели получить свои звания, они делали то, для чего и был собран их коммандос - воевали. И Рико, и Шкипер любили вспоминать те времена, хотя Ковальски был в этом гораздо более сдержан. Рико помнил все очень хорошо, но урывками, словно воспоминания были фрагментами из художественного фильма. Все ощущения и картины, однако, каждый раз вставали перед мысленным взором Рико как живые. Он, Шкипер и Ковальски были направлены на Мадагаскар для подавления движения повстанцев, сформированных из местных аборигенов. Это было примитивное племя с шипящим, щелкающим языком, острыми ножами и очень агрессивным нравом. Они называли себя Фосса, или Фусса, или как-то в этом роде. Свободолюбивые и очень-очень злые. Они совершали набеги на города местных жителей, разоряли их и убивали практически каждого, кого встречали на своем пути. Кажется, дело было в ущемлении их прав на землю, или что-то в этом роде. Рико особо не вдавался в эти проблемы - для рассуждений об этом у них был Шкипер. Правительство Мадагаскара, в то время начавшее сотрудничать с США и позволившее им разместить несколько военных лагерей на территории обширных еще тогда мадагаскарских джунглей, было крайне обеспокоено проблемой этих самых Фосса. Фактически остров, и без того маленький, оказывался расколот на две части - цивилизованные и, самое главное, покорные власти, и дикие, помешанные на собственной свободе и ярости аборигены. США с радостью согласилось вмешаться в очевидное противостояние, дабы помочь дружественному Мадагаскару (не без выгоды для себя, что, правда, было строго засекречено). Тогда-то Рико и был направлен туда. Он успел поучаствовать в нескольких небольших стычках и даже два раза побывать в плену у дикарей-повстанцев прежде, чем поступил под начальство Шкипера. Он помнил один из вечеров в окопах в джунглях, жарких, влажных и душных. Шкипер ушел на совещание с другими командирами, которое организовывал манерный правитель цивилизованной части Мадагаскара - кажется, его звали Джулиан. Он и Ковальски, тогда еще юный сержант, сидели под одним из больших, опутанных лианой деревьев, свесив ноги в окоп. Костры разводить им запрещалось - их отряд должен был быть максимально осторожен, но мошкара и так не съедала их заживо, хотя могла бы. В соседнем районе недавно закончилась бомбардировка гербицидами, поэтому в ближайшее время никаких насекомых не предвиделось. Рико необыкновенно хорошо помнил, каким был Ковальски тогда. Такой же тонкий, подтянутый. В военной форме, высоких сапогах, аккуратно натянутой на голову фуражке. В нем странно, на грани дисгармонии сочетались солдат и ученый, и Рико запомнил каждую деталь. Огрызок карандаша, заткнутый за ухо; лежащий на коленях автомат с потертым ремнем; помятый, влажный блокнот, испещренный его мелким почерком; висящий на шее противогаз с бледно-желтыми разводами гербицидного осадка; синяки под глазами, перебинтованная кисть правой руки. Сам Рико был одет только в камуфляжные штаны и пожелтевшую безрукавку со смазанными темно-красными пятнами - после бомбежки ядохимикатами, пусть и только в соседнем районе, у него часто шла носом кровь. - Знаешь, - сказал тогда Ковальски, вытирая со лба пот перебинтованной рукой, оставляя на лице грязные полосы, - здесь совершенно другое небо. Не как в Массачусетсе, где я учился. Ну конечно, другая сторона экватора... Тьма вокруг была плотная, почти кромешная - лишь крошечные лоскуты звездного неба виднелись кое-где среди плотных крон деревьев. Рико послушно посмотрел на те скудные светящиеся точки, что были видны сквозь листву. И пожал плечами - звезды как звезды, ничего особенного. Тем более что в Массачусетсе он никогда не был. - Если бы мы были на побережье, я бы показал тебе несколько созвездий, - сказал тогда Ковальски, на что Рико ответил ему: - Покажешь. Тогда ученый немного побаивался его - что ж, Рико не мог его винить. В те дни его берсеркер был как никогда дик и жесток, взвинченный запахом пороха и сгоревших деревьев. Ковальски же, самый деликатный, самый близкий к цивилизации из их тройки, так и не смог до конца вписаться в ту суровую войну, которую они вели. В то время подрывнику было совершенно неинтересно, что Ковальски писал в своих блокнотах. Тогда он еще не знал, что ученый вел в них дневники. Другое воспоминание было уже после победы над Фосса, во время большого празднования, которое закатили мадагаскарские жители. Прихватив с шумного праздника бутылку с крепким содержимым, Рико вернулся к их собственному маленькому костру, возле которого Ковальски настраивал радиоприемник. Он смог поймать волну с быстрой танцевальной музыкой. Под вокал женщины, поющей на странном, но мягком языке, они танцевали вокруг костра, разражаясь смехом, пуская в пресловутое звездное небо автоматные очереди. Глотнув из бутылки, Ковальски немного ослабил контроль, под которым его мозг держал его тело, и Рико помнил неритмичные, немного дерганые движения ученого в свете костра. Они взялись за руки (что, конечно же, инициировал Рико), и кружились, радуясь прощанию с душными джунглями Мадагаскара. Ковальски забыл о своем страхе, а Рико - о своей жажде насилия. Они оба забыли обо всем вокруг: как будто от этой огромной вселенной остался только узкий желтый круг света от костра, музыка из трещащего радиоприемника и их фигуры, словно тени, двигающиеся в траве по велению пламени. Рико, смеясь, подхватил Ковальски на руки и закружил его. Ковальски ответил на это неловким смехом, оперевшись на плечи Рико. Они едва не повалились прямо в траву - Рико казалось, что у него уже кружится голова. Позже, когда пиршество закончилось для мадагаскарцев, а алкоголь закончился для Рико и Ковальски, ученый все-таки повел его смотреть на созвездия по эту сторону экватора. Рико не запомнил ни одного названия, которые говорил ему ученый. Зато он запомнил его, бледного, радостного, осунувшегося, в грязной форме, но со счастливым лицом, какое бывает у человека, который, наконец, закончил работу и собирается идти домой. Наверное, с тех пор Рико и стал видеть Ковальски во сне. Сейчас, когда он держал Ковальски под руку и они направлялись к Центральному Парку, он неожиданно подумал, насколько силен контраст между Ковальски тогда и Ковальски сейчас. Сейчас он был воплощением этого города - пальто, кожаный дипломат, тонкий черный галстук и аккуратно зачесанные назад волосы. Он хорошо вписался в этот город, охотно стал его частью. - Давай недолго, Рико, - сказал Ковальски строго, - я понимаю, что обещал тебе эту прогулку, но у нас много дел, тем более, что мы еще не купили... - Помнишь Мадагаскар? - перебил тираду ученого Рико, и Ковальски смолк на полуслове. - Конечно помню, - ответил он тихо, а затем, отвернувшись, добавил - мне до сих пор снятся вертолеты, бомбящие джунгли гербицидами. Этот дым - оранжевый, желтый, синий... - Тоже, - кивнул Рико. Ковальски высвободил руку из хватки подрывника, и в парк они зашли молча, каждый погруженный в свои воспоминания. В Центральном Парке как всегда было полно народу - под деревьями, прямо на траве сидели, обнявшись, влюбленные парочки, играли дети. Группки туристов фотографировали, показывая пальцами на памятник Колумбу, на озеро, шумно переговариваясь на непонятных языках. Люди вокруг мельтешили перед глазами, словно пестрые бабочки, маленькие и бессмысленные, но такие приятные для глаз. Все они выглядели такими беззаботными. - Вел дневник тогда? - задал Рико интересующий его вопрос. - Хм... Да, несколько таких записей у меня было. Правда, тогда у меня на это было гораздо меньше времени, чем сейчас, - пожал плечами Ковальски, - а почему ты спрашиваешь? Рико скопировал его жест, пожав плечами. Прежде, чем ученый продолжил бы свои расспросы, он ткнул пальцем в тележку продавца хот-догов, примостившуюся у обочины тротуара. - Корн-дог! - радостно возвестил он своему товарищу по команде. - Ах да, я же обещал... Пока Ковальски покупал обещанное угощение, Рико снова оглядел парк. День стоял ясный и солнечный, на ярко-голубом небе не было ни единого облачка. Редкая погода в это время года. Можно сказать, настоящий подарок. - Держи, я взял тебе два, - сказал Ковальски, возвращаясь с копчеными сосисками на деревянных палочках. Рико с улыбкой принял из его рук сосиски. Они продолжили шагать по дорожке, изредка огибая то семейную чету с коляской, то фотографа, увешанного с ног до головы техникой. Рико вслушивался в стук каблуков Ковальски по асфальту, в чей-то далекий смех, в шум проезжающих мимо машин и звонки велосипедистов. Он любил этот город, но иногда чувствовал себя в нем неуместным, словно наемный убийца на корпоративе работников благотворительного фонда. - Ты скучаешь по тем временам? - спросил Ковальски, провожая взглядом пролетевшую над их головами стаю голубей. - Угу, - кивнул Рико, не отрываясь от корн-дога. - Да, тогда мы все были немного другими. Снова кивок. - Иногда мне немного странно вспоминать то время, - признался Ковальски, приглаживая и без того гладкую шевелюру, - знаешь, глядя на этот город, порой мне даже не верится, что мы сейчас здесь. Как будто все, что сейчас происходит с нами - всего лишь сон. - Нравится вспоминать, - ответил Рико, прицельно отправляя палочки из-под корн-догов в мусорный бак, - тогда были только мы. Он взглянул на Ковальски, и тот ответил ему странным взглядом, который Рико, обычно читавший ученого, как раскрытую книгу, не смог истолковать. На лице умника отразилось, словно в зеркале, недоумение самого подрывника - наверное, взгляд Рико тоже был для него непостижим. В маленькой аллейке под сенью огромного клена, в окружении робких, тонких гингко, уличные музыканты играли на гитарах и саксофоне нечто глупое и романтичное, наверно, какую-то популярную песню. Вокруг группы собралась небольшая компания людей, которые хлопали в ладоши и пританцовывали в такт мелодии, которую, очевидно, действительно знали все. Рико потянул Ковальски за рукав пальто. - Дай денег, - сказал он. Ковальски, педантичный и расчетливый, закатил на это глаза. - Держи. Ты должен мне пять баксов, - сказал ученый, протягивая Рико бумажку. Он тут же подошел к музыкантам и опустил пять долларов в футляр от гитары. Он обернулся к Ковальски, стоявшему в тени дерева, поджав плечи. Рико одарил его широкой белозубой улыбкой, перекатился с пятки на мысок в своих потертых туфлях и протянул к нему руку в почти изящном жесте. - Ты что, Рико? - нервно улыбнулся Ковальски. Рико качнулся в такт музыке, тряхнул головой с непослушным хохолком черных волос. Он схватил ученого за руку, привлек к себе - тот неловко переступил с ноги на ногу, прижав к груди дипломат. Рико обнял ученого, подхватил на руки и попытался было закружить, пробуя повторить тот момент в мадагаскарских джунглях, запечатленный в его памяти столь ярко. Однако сейчас не было ни травы под ногами, ни костра и его мягкого света, ни войны, незримой рукой сжимавшей их шеи. Не было даже звезд, на которые Ковальски так хотел посмотреть. Ученый тихо вскрикнул от неожиданности, стиснутый в крепких объятиях, и посмотрел на Рико как на умалишенного. Однако они успели совершить лишь пол-оборота в своем танцевальном па - больная рука подрывника дала о себе знать. Рико подкосило, он тихо охнул и неловко опустил Ковальски на землю. Ученый неловко откашлялся, стараясь скрыть непрошенный румянец. - Что у тебя с рукой? - спросил он, - очень больно? Рико отмахнулся - мол, бывало и хуже - но скрыть неподвижность руки было сложно. - Это над тобой полицейские поработали? Ладно, пойдем на базу, танцор, - усмехнулся Ковальски, похлопав Рико по спине, - хватит с тебя прогулок на сегодня. Они покинули скверик под обеспокоенный гул толпы, даже музыканты перестали играть, чтобы узнать, все ли в порядке. Как ни странно, спрашивали, все ли в порядке, только у Ковальски - никто отчего-то не хотел интересоваться об этом у взъерошенного человека в грязной куртке и со шрамом на лице. - Уже не тот, - сказал негромко Рико, глядя себе под ноги, пока они выходили из парка, - с тех времен... иногда чувствую, что уже не тот... Ковальски вновь одарил его странным взглядом - уже третий раз за этот не менее странный день. - Ну конечно мы не те, - мягко ответил Ковальски, - мы все время меняемся. Сейчас мы одни, тогда мы были совершенно другими - мир меняется, мы вслед за ним. Это естественно. Тебя это так беспокоит? Рико не стал отвечать, а Ковальски, почувствовав настроение товарища, не стал продолжать расспросы. Пока они направлялись прочь от Колумбус Серкл, дальше, выше по дороге в Аптаун, Рико думал о том, что даже, если бы обе его руки были здоровы, вновь воскресить к жизни тот прекрасный момент в джунглях вряд ли получилось бы. Сейчас Ковальски слишком другой. Рико пожал плечами в ответ на свои мысли. Сейчас и он сам тоже другой. Наверное, есть вещи, которые хороши только в качестве воспоминаний.