Детство

Следующий приход Цыганка, вечер спустя, был неожиданным, но без того — радостным. В то время дедушка, появившийся до этого так же внезапно, как и раньше, будто спрыгнув с потолка, разговаривал; не столько со мной, сколько, кажется, со своими воспоминаниями. Голос у него был хриплый, звучный и, вместе с тем, по-старчески усталый. Изредка он чихал, принюхиваясь к табаку. — В то время, Лексей, ты не думай, все мы такие были, кто сверху спускался, с Костромы-то! Мужичья я перевидал… Цыганок как закрыл за собой дубовую дверь, так и застыл; он был весь лощёный, праздничный, в бордовой шёлковой рубахе, с наглухо запертым воротом. Дедушка на секунду отвлёкся, повернул голову в его сторону и дернул губой: такой он часто проходил мимо убогих и пьяниц на дворе. Вид отчего-то у него был знающий, будто понимал он намного больше, чем видели мы. Цыганок, чего с ним никогда ещё не было, оправил рукав, чтобы красных рубцов видно не было, и неловко улыбнулся, впрочем, как всегда весело. Губы мои, будто подчиняясь неведомой, пришедшей вместе с Цыганом силе, растянулись в ответной улыбке. Дедушка, став ещё загадочнее, оперся руками о колени и, с минуту тяжело попыхивая, поднялся. Ваня прошел чуть вперёд и отступил в сторону, здороваясь, словно очнувшись от дурного сна. — Эх ты-ы… — будто бы снисходительно протянул дед и вышел, тяжело шаркая сапогами. Ванька снова улыбнулся тепло. — Здоров, Лёшка! Чего задумчивый такой? Чего так нерадостно встретил? — потом, подумав, присел на дедов стул и продолжил: — До сих пор болит? Я тебе что говорил, не жмися ты так! Дедок ещё больше рассвирепел, когда я руку подставил! Драл хуже обычного, вот, смотри же… Было в Цыганке что-то удивительное. Смотрел я — на его лицо, всегда весёлое — и из памяти не уходили воспоминания о бабушкиных сказках про Ивана-царевича, про Ивана-дурачка. — Ты ведь не хотел? — Не хотел, да вот сунул… Так уж, как-то, незаметно… — и утих. Он сидел рядом, разглядывая то смятую простынку, то ноги мои, отчего-то мерзнущие под стеганым бабушкиным одеялом, а позже заговорил. Долго, быстро; изредка Ванины слова переплясывали с одного рассказа на другой, а он словно не мог остановить бегающие мысли в дурной голове. И оборвал он себя, когда я перестал слушать, так резко, будто крепко дернули его. Когда уходил он, я уже по привычке рассказал, что люблю его, и повернулся, елозя лицом по подушке. Он прижался сухими раскрасневшимися губами к моему лбу. Покряхтывая, я протянул покалеченную руку вперёд, удерживая его за курчавый затылок, и закрыл глаза. — Я тебя тоже, Лешка, — зашептал, укладывая мою руку обратно поверх одеяла. Обернувшись раз, он вышел из комнаты. К тому времени я почти спал.