До низшего предела

Ему казалось, что жизнь в какой-то момент оборвалась. Словно ловкий кукловод обрезал ниточки у ненужной ему больше куклы. Он не мог даже кричать. Слезы досады и осознания собственной ничтожности щипали глаза, но юноша упрямо смаргивал их, не позволяя опозориться еще сильнее. Нет, не так он мечтал встретить свое совершеннолетие. Первый год официально взрослой жизни явно не будет праздным. Хорошо хоть мама не узнает и не будет плакать. - Савада Тсунаеши признан виновным по всем статьям и приговаривается к тридцати годам тюремного заключения, - голос судьи, престарелого мужчины с противными рыбьими глазами, холоден и надменен, а жесткий стук молотка по подставке раздается в унисон с гулким стуком сердца в груди. Как-то все слишком быстро кончилось. Присяжные неспешно поднимаются со своих мест, начиная расходиться и обсуждая прошедшее слушание, а двое полисменов под руки выводят Тсуну сначала из камеры, а потом и из зала. Держат крепко, словно думают, что он действительно будет сопротивляться. Будто в этом есть смысл. Один из них, помоложе, даже шепчет абсолютно равнодушному юноше что-то ободряющее. Тсуне может и хотелось бы ответить, но он не хочет. Или не может. У него сейчас какой-то такой ступор, что никакие слова не помогут. А второй полицейский, ехидно ухмыляющийся (сразу ясно, что о деле шатена он знает куда больше напарника), низко наклоняется к замершему без движения Саваде, которого грубо запихали в служебную машину, и четко, свистящим шепотом проговаривает: - Не хотел трахаться с боссом по-хорошему, теперь будешь тюремной подстилкой для быдла по-плохому. Пока его везут, чтобы на тридцать лет упечь за решетку, Тсуна начинает понимать, почему все так. Почему ему, невиновному ни в одном из приписанных ему нарушений, не помог даже блестящий адвокат, яростно отстаивающий на суде позицию обвиняемого и проводившего юношу печальным и виноватым взглядом. Все упиралось в деньги, которые судьи получили в свои кошельки. Потому что, увы, в наше время можно купить все. Стоит лишь назвать правильную цену. Его привезли далеко не в известные ему «Футю» или «Косугу». Это было бы больше похоже на отдых в санатории с подпиской о невыезде, чем на тюремное заключение. А он, преступник, такого не заслужил. Поэтому он был отвезен в какую-то мрачную тюрьму, обнесенную тяжелым бетонным забором. На территории, по вытоптанной серой земле, сновали унылые заключенные и отчуждённые смотрители. Забытое богами место. На пункте регистрации ему нацепили широкий металлический браслет с выдавленным на нем номером: 127. Похоже, с этого дня у него даже имени своего не будет. Получив в руки аккуратно сложенную зеленую униформу и рабочую робу грязно-бежевого цвета, Тсуна совершенно равнодушно развернулся, приготовившись следовать за провожатым. Полисмены проводили его долгими взглядами, а более молодой даже помахал на прощание и вновь крикнул что-то ободряющее. Тсуна никак не отреагировал на этот дружественный жест от незнакомого человека, который должен считать его жутким преступником. Тогда ему было все равно. - Это твоя камера, - служащий, что сопровождал его, подвел юношу к одной из сотен решетчатых дверей. Савада равнодушно обвел помещение взглядом, не замечая, что из соседних камер повысовывались любопытничающие «соседи». – Сегодня, так и быть, привыкай к мысли, что ты тут надолго. На ужин ты и так уже опоздал. Но завтра подъем как у всех. Свою одежду можешь оставить на память. Она еще долго тебе не пригодится. С этими словами безликий мужчина ушел, оставив Тсуну наедине с обрушившимся на него кошмаром. Савада прошел в неуютную пустую камеру, поежившись от пробежавших по телу мурашек и закрывая за собой дверь. Отстраненно порадовался, что камера – одиночка. Меньше всего ему хотелось сейчас вести задушевные беседы на тему: «Как его так угораздило?», да и вообще он не хотел соседствовать с кем-то. Механически проделав необходимые операции по переодеванию, Тсуна коротко осмотрел себя – жесткая ткань униформы неприятно тёрлась о кожу. К этому чувству тоже придется долго привыкать. Тсуна сложил свои вещи, хранящие его тепло и запах дома, под тяжелую подушку и нерешительно опустился на жесткие нары. Тридцать лет. Он подтянул колени к груди, прячась в самом тёмном углу камеры. Как только погасили свет, впервые с того дня недельной давности, когда к нему заявились полицейские с ордерами на обыск и арест, Тсунаеши дал волю эмоциям. Он наконец-то заплакал. Первое время было тяжело. Жутко. Непривычно. Отвратительно и мерзко. Он не знал, куда идти и что делать. Шугался каждого шороха и непозволительно трусливо вздрагивал, если кто-то к нему случайно прикасался или обращался. Неизменно по номеру, бросая короткий взгляд на вечно холодный, словно зачарованный постепенно вытягивать из него душу браслет. Ему отчасти повезло в том, что не нужно было работать – он был приговорен к заключению без принуждения к труду на благо родины. После скудного завтрака не нужно было спешить в мастерскую и контактировать с окружающими его людьми. Он избежал сотен ненужных тестов, определяющих его профессиональную пригодность. И Тсуна просто-напросто боялся здесь каждого встречного, каждого брошенного на него взгляда. Каждый вечер после отбоя он находил успокоение в своей маленькой одиночной камере, закутываясь в тонкое, но при этом поразительно теплое, одеяло, сжимая в руке прохладную ткань своей футболки и прокручивая на бледном запястье обжигающую своим холодом полоску браслета. После своей первой ночи здесь Тсунаеши больше не плакал. Он даже в собственных мыслях не сетовал на судьбу, прекрасно зная, за что поплатился. И после многочисленных раздумий понял, что легко отделался. Да, он проведет всю свою молодость, все лучшие годы, которые люди тратят на гуляния, любовь и создание семьи, за решеткой и выйдет уже пятидесятилетним, никому не нужным мужиком, но он будет жив и физически здоров. О своем психическом здоровье и состоянии Тсунаеши старался не думать. Как-то не решался. Потому что тюрьма не то место, после которого можно остаться прежним. Две недели, потом три. Тсунаеши делал заметки в выпрошенном у доброй улыбчивой медсестры блокноте. В лазарет он угодил в первые же дни, когда, случайно задетый кем-то, опрокинул на себя стакан, до краёв наполненный кипятком. Пока медсестра обрабатывала прохладной мазью покрасневшие обожженные места, Тсуна даже не заметил, как у них завязался непринужденный разговор. Возможно, это какой-то особенный талант у медиков – умение расшевелить пациента. А когда, на прощание, медсестра подарила ему блокнот и самую обычную ручку, счастью Савады не было предела. И только вернувшись к себе в камеру, Тсунаеши понял, что впервые за долгое время улыбнулся. Было чувство, словно он разучился улыбаться – на губах что-то неприятно осело. Он сел на нары, скрестив ноги, и быстро пролистал блокнот, больше похожий на записную книжку, и нашел зажатый между страницами позабытый календарь. Это стало еще одной маленькой радостью – теперь можно вести счет дней, пока сутки не сольются в одну сплошную серую массу. 14 октября 20** года. Сегодня меня посадили на тридцать лет за то, что я не совершал. С днем рождения тебя, Тсуна. Вскоре Тсунаеши стал подмечать, что здесь все совсем не так, как он себе представлял. Ему казалось, что в этом убогом во всех отношениях месте не должно быть ничего искреннего и мало-мальски радостного. Но он ошибся: в столовой он всегда видел много людей, и все они оживленно разговаривали, делились чем-то между собой, то тут, то там слышался заливистый смех… И все сидели в основном группами, одиночек, что забивались в отдаленные углы зала, было очень мало. У юноши это все не укладывалось в голове. Большинство этих людей – опасные преступники, настоящие, в отличие от него. Как они вообще могут над чем-то так жизнерадостно смеяться, раз даже он, ни в чем неповинный, не может выдавить из себя даже жалкое подобие улыбки?! Эти люди… Пугали его. Они не ныли, не жаловались на судьбу-злодейку. Чаще ворчали на охранников и невкусную пресную пищу. Пару раз Тсуна даже слышал фразу: «Теперь-то я понимаю, что попал сюда по заслугам». Может, и он чем-то заслужил проторчать в тюрьме всю свою молодость? В отличие от всех этих людей, кажущихся такими одинаковыми в зеленой униформе и отличающихся только выбитыми на браслетах номерами, он действительно ничего плохого в своей жизни не совершил, разве что врал иногда и слишком рано упорхнул из-под крыла родителей. Так почему они могут улыбаться, а он нет?.. За проведенные в заключении три недели он так ни с кем и не заговорил. Это было на него непохоже, ведь он всегда тянулся к людям и быстро находил общий язык с кем угодно. Но в этот раз… Его передергивало от одной только мысли, чтобы сидеть с кем-то за столом, обедать и обсуждать, кого охрана поймала и избила за нарушения на этой неделе. Или кто на чей зад пялится. Это все было ясно с самого начала – нравы здесь отличались от привычных, а жалости и дружбе уж точно не было места. Поэтому Тсуна решил для себя – во что бы то ни стало не опускаться до подобного уровня, до низкого быдла, смирившегося со своей судьбой, грязного, побитого и требующего за ужином добавки к «и без того скудной жратве». Да, на него косились, шептали за его спиной, что слабые одиночки тут долго не живут и их обязательно подминают под себя более сильные «верхние», и даже успели прозвать его «недотрогой». Тсунаеши было все равно. Он уже давно не чувствовал, что живет. Его ощущения притупились до минимума, необходимого для существования. Теперь ему были не нужны люди. Свое спасение от лишнего общества Савада нашел под конец третьей недели. Библиотека. В это святое святых он забрел совершенно случайно, когда без дела слонялся по коридорам, потому что в камере сидеть стало невыносимо – жаждущие пообщаться любопытные «соседи» совсем нескромно начали ломиться к новичку. Радости у юноши не было предела, когда он шагнул в тихий зал библиотеки. Плотный шарообразный мужичок положительной наружности, заведующий этим книжным раем, с добродушной улыбкой открыл ему абонемент и коротко объяснил правила пользования предоставляемой литературой. Единственное, что печалило, так это строгий запрет на вынос книг за пределы библиотеки. Но Тсуна решил, что потом попытается уладить эту проблему, пока же приобретая новый смысл существования, бродя между высоченными стеллажами, битком забитыми книгами. Здесь было все: от японской и зарубежной классики до недавно отпечатанных современных романов. Тсуна с восторгом ходил между рядов, проводя кончиками пальцев по запылившимся полкам, вдыхая в себя неповторимый запах, какой бывает только в библиотеках: смесь пыли, старой бумаги и ароматы тысяч историй. Он даже вытащил наугад пару книг, показавшихся ему наиболее ветхими, и с трепетом огладил потертый корешок, прошелся ласкающим движением по пожелтевшим от времени страницам, хранящим на себе отпечатки сотен рук заключенных, вдохнул этот потрясающий запах старых страниц. Это немного напоминало о жизни. Первый день вплоть до отбоя Тсуна посвятил составлению списка в своем поистине волшебном блокнотике. Он бродил между стеллажей, выписывая названия книг, которые он хотел бы прочитать. Ограничившись на первое время сотней книг всевозможных жанров, Тсуна считалочкой выбрал из первого десятка одну и на следующий день сразу же после завтрака устроился за самым дальним столиком у окна, окунувшись в чужой мир, отпечатанный на желтоватых тонких страницах, полный приключений и невероятных событий. Он читал и читал, досиживаясь до боли в глазах и выгоняемый библиотекарем на обеды и ужины, чтобы не возникло проблем. И все это помогало почувствовать себя лучше. Он «проглотил» первую книгу поразительно быстро, буквально за два дня, понимая, что раньше никогда так жадно не вчитывался в каждую строчку. И после пяти просиженных дней в библиотеке, к концу четвертой недели пребывания тут, Рин-сан (так звали библиотекаря) выписал Саваде специальный допуск, разрешающий вынос книг за пределы библиотеки. - А то эти безмозглые охранники прицепятся к тебе – век не отделаешься. Как будто без моего разрешения отсюда можно что-то вынести, - сказал мужчина, недовольно фырча и наблюдая, с каким трепетом Тсуна убрал заветную бумажку во внутренний карман формы. К слову, охрана прицепилась почти сразу, как только Тсунаеши юркнул в свою камеру, прижимая к груди одну книжку из списка. Но, посмотрев на всунутый им допуск, довольно быстро ретировались, не найдя больше, к чему можно было придраться, и оставив юношу наслаждаться тишиной и покоем. Теперь камера не так давила, а нары не казались такими уж жесткими и неуютными. Он вполне сможет прожить здесь эти чертовы тридцать лет. Если бы Тсуна знал о тюремной жизни все, то не спешил бы делать поспешные позитивные выводы. Всегда найдется то, что разбавит бочку меда ложкой дегтя. Он не знал, что за почти четыре недели, что он провел тут в относительной тишине, к нему присматривались, его оценивали, словно он был ценным лотом на аукционе. В принципе, примерно так и было, почти каждый новичок проходил через это. Он стал желанной добычей для многих: тонкий, хрупкий, вряд ли способный постоять за себя. Неуклюжий и немного неряшливый, с широко распахнутыми потухшими карими глазами. Замкнутый, но не производящий ровно никакого впечатления одиночка. Обычный, с какой стороны ни глянь. Но всем, кто задерживал на стройной фигурке свой взгляд во время приема пищи, не был интересен его характер или образ жизни до заключения. Этих личностей притягивала к себе несколько девчачья тонкая талия, пухловатые бледные губы и упругая аккуратная задница, которую так некстати скрывали бесформенные штаны и на которую беззастенчиво можно было полюбоваться лишь в душевой. Прошло некоторое время, прежде чем Тсуна понял, что откровенные пожирающие взгляды в душе устремлены именно на него, а не кого-то другого. Что похоть в маслянистых глазах направлена на его тщедушное тело. Тсуна никогда не считал себя особо привлекательным, поэтому первые пять минут осознание того, что его хотят, льстило. А после прошло. Потому что он понял: этим безумцам все равно, с кем и где. Они видят в нем лишь легкую добычу, которая не окажет в случае чего должного сопротивления, а, может, и вообще отдастся добровольно. Но Тсунаеши никому даваться не собирался. Пусть он потерял всякую тягу к жизни, но он помнил, из-за чего он загремел сюда. Именно потому, что отказался ложиться под одного нахального типа, вообразившего себя пупом земли. У него не было жизни, но ещё оставалась гордость, и он всеми силами собирался ее сохранить.