Мёд и дёготь

Маленькая Раймонда на редкость спокойный ребёнок. Она не плачет по ночам, днём же может долго лежать в кроватке, созерцая гирлянду из погремушек, и терпеливо дожидаться, когда на неё обратят внимание. Когда Мирабелль перепелёнывает дочь, та трогательно подрагивает согнутыми ручками и ножками и сосредоточенно смотрит на склоняющуюся над ней женщину. С каждым днём девочке всё больше подходит определение «красивая малышка». Раймонда наела круглые щёчки, с ореховых глаз, обрамлённых тёмными ресницами, сошла отёчность и теперь вряд ли кому придёт в голову назвать их маленькими или узкими. Мирабелль любит смотреть, как девочка обхватывает губами большой коричневый сосок и уютно чмокает, скашивая глазки. Иногда Мирабелль вкладывает указательный палец в ладошку дочери и чувствует, как рефлекторно сжимаются маленькие тонкие пальчики. Три недели, проведённые наедине с дочерью, были, если не счастливыми, то умиротворяющими… Но они закончились. Утром своего первого учебного дня Мирабелль отвозит малышку в детский сад. Няня улыбается дежурной любезной улыбкой, а Мирабелль держит дочь на руках и обещает, что вечером за ней вернётся. «Понимаешь, милая, я не только твоя мама, я ещё студентка. Мне надо учиться, чтобы многое узнать… Получить диплом. Устроиться на хорошую работу… Чтобы ты могла мной гордиться». Раймонда слушает эту речь с серьёзным видом и выдаёт в ответ тихое «эа». Малышку уносят, а Мирабелль стоит у стеклянной двери до тех пор, пока не обнаруживает, что ещё чуть-чуть, и у неё не будет никакого шанса успеть на утреннюю лекцию. Мирабелль (белль-белль — дребезжит где-то колокольчик) пытается наверстать, что упустила, переписывает вопросы к тренировочным тестам, поднимает руку на семинаре, но где-то на границе её сознания крутится мысль о дочери, проживающей эти часы отдельно от неё. Под покровительством опытной Уинн, на руках у лицензированных нянек, Раймонда, может быть, в большей безопасности, чем рядом со своей неуклюжей мамой. Но сразу по окончанию занятий Мирабелль (дзинь-бом звенит что-то в висках под черепной коробкой) мчится к детскому саду с такой скоростью, словно её дочь находится не на попечении заботливых нянюшек, а в плену у злобного огра. Мирабелль приходит за сорок минут до обговорённого времени. И, прежде чем уложить свою малышку в коляску, тычется лицом в тёплый детский живот, дует, бормочет нечленораздельное «ух-ты ах-ты бухты-барахты» и сообщает дочери, как по ней скучала. «А ты по мне скучала, маленькая?» Маленькая молчит и растягивает рот в полубессмысленной младенческой улыбке. Они уже собираются уходить, когда миссис Уинн просит Мирабелль задержаться: — Мисс Фрэнч, зайдите ко мне в кабинет, нужно уладить кое-какие формальности. На столе перед директрисой лежит пластиковая папка, вмещающая в себя «Личное дело Раймонды Френч». — Мисс Фрэнч, я хотела напомнить Вам занести мне копию договора о медицинском страховании Раймонды. Не затягивайте с этим. — Миссис Уинн, дело в том что…я не знала, что это необходимо. — Мы не принимаем незастрахованных детей, — директриса поджимает губы. — Это не моя прихоть. Я не хочу, чтобы по вашей вине «Карапузики» потеряли лицензию. — Признаюсь, — произносит женщина смущённо, — мне и в голову не приходило, что это необходимо. Я даже не знаю с какой стороны подступиться. У миссис Уинн удивлённо взлетают вверх брови… Странная мама у этой спокойной щекастой малышки. Женщина, похожая больше на девочку, с лёгким нездешним акцентом, ясным взглядом синих глаз. Иностранка, — делает вывод миссис Уинн. И ощущает превосходство, но не неприязнь. — Мисс Фрэнч, — Уинн решает проявить милосердие и улыбается со всей приветливостью, на которую способна. — Я не думаю, что с этим могут возникнуть какие-нибудь затруднения. Если хотите, я могу дать вам координаты. Или даже устроить вам встречу со своим агентом. — Я была бы благодарна, — улыбается Мирабелль, слегка покачивая безмятежную Раймонду, уснувшую у неё на руках. *** Ей снится сон, который она никогда не может вспомнить по пробуждении. Ни лиц, ни мест, ни слов. Только густой похоронный гул колокола. Бом-дон! Бом-дон! Ей кажется, что идёт война, что хоронят умерших. Но что за война, и кто умер — она не знает. Звон отдаляется и превращается в тонкое писклявое пиканье. Тихое, но назойливое. Она открывает глаза и обнаруживает себя одетой, лежащей поверх покрывала в окружении учебников и тетрадей. Настойчиво пищит домофон. Белль — Мирабелль нужна минута, чтобы вспомнить, что к ней должны прийти из страховой компании. Уже пришли. И сейчас уйдут. Если она не откроет. Мирабелль резко вскакивает, бежит к дверям, подносит к уху домофонную трубку. — «Либерти Норд? Да, миссис Фрэнч это я, извините за задержку». Она приоткрывает дверь на лестничную площадку — не хочется, чтобы звонок в дверь разбудил дочь, проверяет ещё раз спящую Раймонду, достаёт папку с документами и оглядывается. Довольно прилично. Мирабелль успевает порадоваться тому, что угол, служащий им спальней отделён от остального помещения плотной портьерой, и вошедший не увидит смятого покрывала и разбросанных на нём книг. Надо ли заранее приготовить деньги? И сколько их всё-таки понадобится? Размышления прерывает глухой звук падающего предмета… Женщина поднимает голову. На пороге стоит человек более всего похожий на Румпельшти… Нет, на мистера Голда, закованного в чёрный костюм и галстук. У его ног лежит опрокинутый портфель. Мужчина опирается на трость, и шарит в воздухе левой рукой, пока не нащупывает косяк. Хочет что-то выговорить, но получается плохо. С дрожащих губ срывается только одно короткое слово «Ты… ты… ты…» Ей требуется полминуты, чтобы понять, что это не случайное сходство, не игра света и тени, не призрак, не галлюцинация. Румпельштильцхен стоит в дверях и смотрит на неё, широко распахнув глаза. Говорит прерывисто и хрипло: — Ты… счастье…я думал о тебе…не надеялся увидеть… счастье видеть тебя… — Румпельштильцхен шумно вдыхает и пытается изъяснятся более связно: — Белль, милая, мне так многое нужно тебе сказать… По тому как дрожит его голос, Мирабелль (Никакой Белль тут нет!) понимает, что он может заплакать в любую секунду. Крокодил. — Уходи, — она говорит довольно тихо, опасаясь разбудить малышку. — Ко мне должны прийти из страховой. Уходи, Румпельштильцхен, тебе здесь не место. Он хмурится, отрывает, наконец, ладонь от косяка, трёт наморщенный лоб, точно пытаясь припомнить что-то давно забытое. Вид у него растерянный и счастливый. — Это я… Я из «Либерти Норд», — Румпельштильцхен достаёт из кармана пиджака сложенный вчетверо густо исписанный лист и читает вслух: — «М. Фрэнч, впервые, на ребёнка с мед. сопровождением, возможно на мать.» — поднимает глаза, жадно вглядывается в её лицо, говорит довольно бессвязно: — Эм. Френч. Белль. Я не думал… Ребёнок — у тебя же нет… — мужчина обрывает сам себя. Оглядывает комнату, разыскивая следы чьего-то присутствия. — Ты же не… Белль мучительно подбирает слова. Здесь нет магии, и она не может подчинить его с помощью кинжала. Или прогнать силой. Силой не выйдет, у неё есть только слова. Надо подобрать правильные, чтобы стёрли с его лица это неуместное счастье, чтобы прошло его слишком явное облегчение от того, что «она же не…» Да, не замужем. Слов не должно быть много, но они должны быть точными. — Ты всё подстроил, — нет, не те. — Я не знал, Белль. Это просто работа, — он отводит глаза, словно пойманный на чём-то постыдном. Ей причиняет боль звук собственного имени, и она ощупью ищет, как причинить боль ему. — Я вас не хочу знать, — она хочет, чтобы это прозвучало максимально равнодушно. Хорошо, что Раймонда спит. Иначе Белль (нет, Мирабелль! Белль умерла, сдохла, бросилась с башни!) непременно сорвалась бы в крик, хотя и знает, что равнодушием можно ранить больше. — Я ждала специалиста, чтобы оформить страховку, и ваш спектакль мне неинтересен. Я считаю нужным позвонить в «Либерти Норд» и доложить о вашей… — она сглатывает, — грубости и некомпетентности, мистер… Голд. Мужчина, стоящий в дверном проёме, смотрит в пол, крепче сжимает ручку трости, наклоняется, поднимая упавший портфель. Когда он снова поднимает голову, его глаза кажутся покрытыми коркой льда. Но он не уходит, как она надеялась, а обращает на неё свой тяжёлый взгляд: — Прошу прощения, миссис Фрэнч. — он делает шаг вперёд, входя квартиру. Лицо, которое ещё недавно было смущённым, счастливым, виноватым, кажется маской, не выражающей никаких эмоций. — Вы впервые заключаете договор медицинского страхования? — Впервые, — Белль сама не замечает, как включается в игру. Почему бы и нет. Ей в любом случае надо оформить страховку до понедельника. Он ждёт её смятения? Что она будет биться в истерике? Не дождётся. — У нас есть несколько видов страхования — частично покрывающие медицинские расходы и полностью… — он говорит долго, подробно, называя суммы, указывая на разные возможности. Белль пытается ухватить смысл его несколько монотонной речи. Насколько она понимает, чтобы удовлетворить требования миссис Уинн, ей надо заплатить относительно немного. Пока Белль обдумывает вопрос, так ли необходимы профилактические осмотры, ей довольно легко не фиксироваться на мысли, что сейчас она стоит лицом к лицу со своим мужем. В Анволии, — рассуждает Белль. — никому бы не пришло в голову звать лекаря просто «на всякий случай». Если с Раймондой будет не в порядке, я же пойму? — спрашивает она себя, а вслух говорит: — Собственно, страховка мне нужна для того, чтобы уладить одну формальность. У моего ребёнка нет проблем со здоровьем. Стоящий рядом человек недобро щурится, и предлагает перейти к оформлению документов. Белль жестом указывает ему на стул, и Румпельштильцхен, хотя сейчас, когда он смотрит на неё без привычной нежности, ей проще называть его Голдом, протирает матерчатым носовым платком столешницу, раскладывает на ней бумаги и только потом садится. Мужчина переписывает данные из метрики Раймонды и паспорта миссис Френч. Затем следует длинный ряд вопросов анкеты — Голд задаёт их совершенно бесстрастно, но именно эта подчёркнутая отрешённость подсказывает Белль, насколько он не в своей тарелке. Он склоняется над бумагами, занося данные во все три экземпляра договора. На застывшем лице морщины кажутся незаметней и тоньше. Полиэстеровый костюм выглядит старомодным, плохо сидит в плечах и неловко топорщится на груди, когда его владелец поднимает руки. Румпельштильцхен проставляет галочки в анкете, слишком сильно сжимая оранжевую ручку. Во внезапной тишине слышно, как её кончик скребёт бумагу. Наконец, он заканчивает. — Вы должны поставить свою подпись в трёх местах: здесь, на первой и на последней страницах. И так на всех экземплярах, — поясняет он. Белль берёт ещё горячую от пальцев Голда ручку. Мужчина, которого она так долго считала своей истинной любовью, медленно массирует себе правое запястье и отстранёно разъясняет миссис Френч, как расплачиваться: сначала за два месяца вперёд, а потом вносить по двести долларов каждый месяц. В квитанции надо указывать дату и номер договора. Белль кивает и протягивает ему четыре сложенные купюры. Она ждёт, когда Румпельштильцхен заберёт их: он же сам сказал, что это «просто работа». Но мужчина словно оцепенел, и только когда тишину прерывает тихий плач проснувшейся Раймонды, глухо произносит, не поднимая взгляда: — Оставь. Белль хочет уйти к дочери, взять её на руки, утешить, но не двигается с места. Он смотрит в сторону задёрнутой занавеси. — Я хотел бы помогать тебе и… девочке. Хотя бы материально. Время от времени. Может быть, когда-нибудь… — Не всё можно купить за деньги, — перебивает его Белль резко. — Спасибо, мистер Голд, если мне понадобятся ваши услуги, я непременно свяжусь с вами. Мистер Голд, её муж, человек-чудовище Румпельштильцхен, разворачивается к ней спиной. Идёт нарочито медленно, словно надеется на то, что его остановят раньше, чем он покинет этот дом. Белль смотрит на проступающие под пиджаком ссутуленные лопатки и ищет слова, которые навсегда оградят её от встреч с ним. Находит и отправляет следом: — Я никогда тебя не прощу! Он отвечает, не оборачиваясь, не меняя ритма шагов, голосом сухим и тусклым: — Ещё вопрос, смогу ли я тебя простить.