Мёд и дёготь

У неё синие глаза и тёмные вьющиеся волосы. Короткие настолько, что их невозможно завязать в хвост или сплести в косу, но не настолько, чтобы причёску на её голове можно было бы счесть стрижкой под мальчика. Когда она улыбается, на её щеках появляются две маленькие ямочки. Она носит широкие яркие балахоны чуть выше колена, разноцветные кеды или ботинки без каблука. При ней всегда фотокамера и сумка с учебниками. Она не самая лучшая студентка, и порой в её письменных работах встречаются совсем детские ошибки. Но, всё же, она не кажется растерянной и заискивающей даже рядом с самыми строгими профессорами. Если и смотрит на них снизу вверх, то только в силу своего невысокого роста. Когда её спрашивают, сколько ей лет, она отводит глаза и в непонятном смущении произносит — двадцать пять. Но когда она улыбается, или откидывает за ухо непослушную прядь волос, или говорит что-то, склоняя голову к левому плечу — она кажется значительно моложе того возраста, что называет. Как и все беременные, она ходит чуть неуклюже, выставив вперёд круглый животик. Её называют именем звонким как колокольчик — Мирабелль. Она сама выбрала это имя и ей нравится его новизна, его чудесное значение и таящийся в нём отзвук прошлого. В этом девушке слышится обещание, что она справится с этой новой жизнью и сумеет не потерять в ней себя. По утрам у Мирабелль отекают ноги. И думать нечего о том, чтобы влезть в туфли. Глядя на своё пополневшее отражение, она считает дни, оставшиеся до того, как дитя, растущее в ней, появится на свет. Она готовится к этому моменту. Но когда чувствует, как шевелится внутри неё маленький человечек, взгляд её синих глаз становится тоскливым и тусклым, она поджимает губы и щёки прорезают две резкие морщинки — и тем, кому случалось видеть её в эти минуты, кажется что Мирабелль гораздо старше, чем говорит. Обучение оказалось увлекательным. Но гораздо более трудным, чем она предполагала. Последние месяцы своего пребывания в Сторибруке Белль лихорадочно готовилась к САТ — тесту, сдав который можно было претендовать на поступление в колледж. В Зачарованном лесу тоже существовали научные дисциплины, и даже был университет... Хотя Белль, как женщина, посещать его и не могла, зато преподаватели, которых сэр Морис нанимал для своей единственной наследницы, получили свои дипломы именно в его стенах. Сыновей у сэра Мориса не было, и передать правление ему предстояло именно Белль и её будущему супругу. Так что сэр Морис считал, что его дочь должна знать всё, что может пригодится главе небольшого герцогства и заставлял её штудировать историю, философию, арифметику, геометрию, астрономию, риторику и древние языки. Но в этом мире большая часть знаний Белль была совершенно бесполезна. Ну зачем жителю США уметь читать эльфийские руны? Или быть в курсе многовекового противостояния карликовых лесных королевств? Кое-какие параллели в изысканиях учёных двух миров всё же были. Например, геометрия была той же, или, корпя над естествознанием, Белль обнаруживала, что неплохо помнит законы Ньютона, ибо закономерности ими описываемые — входили в курс философии — хотя и носили другое название. Такие совпадения немного помогали... Но их было не так много: ночные бдения над учебниками довели Белль до полного изнеможения, а результат САТ оказался далеко не блестящим. Всё, на что можно было претендовать с такими баллами — место в провинциальном общественном колледже. Впрочем, прибыв в Шернбер, новоиспечённая студентка даже порадовалась, что высокорейтинговые заведения для неё недоступны. Программа обучения была по всеобщему утверждению простой. Но Мирабелль - это имя уже начало прирастать к ней — спотыкалась даже на самых элементарных вещах. Единственное, в чём она давала фору другим студентам — уроки живописи. И фотографии раз от раза становились всё совершеннее. Бывали дни, когда Мирабелль - или всё-таки Белль? - почти жалела, что не захотела отложить осуществление своих планов на более поздний срок. Отучиться — до рождения ребёнка — будущая мама успевала где-то около двух месяцев. После чего в и так не слишком успешно идущем образовательном процессе придётся сделать перерыв на три недели — до того как младенца можно будет отдать в ясли. Разумнее было бы послушаться многочисленных советов и задержаться в Сторибруке. В интересах ребёнка остаться в окружении людей, всегда готовых прийти на помощь, сказать доброе слово. Но Белль, может быть, впервые в жизни поступила не так, как было нужно, а так как ей хотелось. Несмотря на отёки и всё увеличивающуюся неуклюжесть, она не давала себе поблажек и продолжала посещать занятия. День икс задерживался — и лишь спустя десять дней после положенных сорока недель — Белль проснулась от боли в пояснице и поняла: началось. Роды были не слишком болезненными — ей дважды вкалывали анестетик, но мучительно, изматывающе долгими. Когда всё закончилось, Белль расслабленно закрыла глаза. Хотелось спать. А ещё — в душ. Смыть с себя пот и кровь, переодеться в чистое. Но Белль была не уверена, что у неё достанет сил подняться. Где-то рядом раздался звук похожий на длинный глубокий всхлип. Это плакал её ребёнок. «Миссис Фрэнч, у вас девочка!», - торжественно провозгласила акушерка. «Спасибо», - произнесла Белль, но так и не подняла век. На живот ей легло что-то холодное. Пакет со льдом, - догадалась она. Между тем акушерка обратилась к ней озабоченно: «С вами всё хорошо? Дать вам девочку сейчас?» - «Чуть позже. Я немного устала». Нет, много. Очень устала. Она сама не понимала, почему её голос звучит так звонко и спокойно. Казалось, что после пятнадцати часов пытки она сможет только шептать или хрипеть. Белль всё-таки открыла глаза, скользнула взглядом по белому потолку палаты, тонкой трубке капельницы. Интересно, когда ей разрешат встать и принять душ? Белль подавила желание закрыть глаза снова. Заснуть. Оттянуть момент встречи со своей дочерью. Потому что ей страшно. Сможет ли она полюбить ребёнка, отца которого предпочла вычеркнуть из памяти, так же как вычеркнула его когда-то из своей жизни? Ребёнка, который был зачат в отношениях, построенных на обмане? Белль не хотелось отвечать на эти вопросы сейчас, когда она и без того измучена. Но отсрочки ей не дали. - Семь фунтов живого веса! - провозгласила акушерка таким тоном, словно в этом - её личная заслуга. - Ну, малышка, поздоровайся с мамой. На грудь Белль водрузили младенца — ещё голенького, но уже отмытого. - Какая она у вас красавица! - умилённо проворковала акушерка. Но малышка, вопреки этому утверждению - вопиюще некрасива. Красная сморщенная кожа, опухшие глазки-щёлочки, сплюснутая голова. Голое, беспомощное создание. Оно не может даже поднять на неё глаза, повернуться на бок, подвинуться на сантиметр и прильнуть ртом к соску. Белль осторожно подталкивает дочь к груди и её накрывает волной щемящей жалости. Белль уже не думает о том, любит ли она дочь. Лишь о том, что должна защитить и позаботиться. - Как вы её назовёте? - интересуется акушерка. Белль перевела растерянный взгляд с распластавшегося на животе ребёнка на приготовившуюся записывать женщину. Новорождённая настолько не походила на человека, скорее её можно было сравнить с камнем или цветком. Идея называть этот маленький комок плоти по имени казалась Мира-белль абсурдной. Но она понимала, что вопрос задан не из чистого любопытства, и её ответ будет внесён в графу анкеты и свидетельство о рождении её дочери. И Белль произнесла первое, что пришло в голову. Имя своей матери. Ведь детей принято называть в честь кого-то, не так ли? - Раймонда.