Faithless

You could've been the real one You could've been the last one I'd lie with I should've been the one who died

      Джувия подводит глаза черным карандашом и пытается избежать собственного отражения. На стенах туалета – предостережения от тех, кто уже не сможет выбраться. Джувия красной помадой на зеркале добавляет свое. Ад существует.       В зале нестерпимо душно. Воняет потом, дешевым пивом и сигаретами. Кого-то стошнило в углу. Музыка бьет по ушам с нечеловеческой силой. Джувии не нравится эта атмосфера. Джувия к ней привыкла. Она не сжимается от омерзения, не кривится, даже не подает виду, что на самом деле ей хочется выть, когда кто-то совершенно незнакомый прижимается к ней, обдавая запахом ментола и перегара.       У Джувии под глазами синяки. В полутьме этого никто не замечает. Всем плевать, насколько хреново ей сейчас. Ей самой плевать, насколько паршиво, в целом, в этом мире.       У Локсар на спокойствие – две таблетки валиума, которые один из старых знакомых с умным видом зовет диазепам. Локсар без разницы, какие буквы значатся на упаковке, лишь бы на секунду избавиться от всей дряни, что засела в голове.       Джувии без двух месяцев семнадцать, а в глазах пустое безразличие и тоска. Джувии этот мир опостылел, едва ей исполнилось десять. - Ты так красива. «Убирайся». - На тебя можно смотреть вечно. «Сдохни». - Я бы все отдал за время с тобой. - Это так мило с твоей стороны.       Джувию разрывает от собственной боли. Она давится собственной ничтожностью и не может понять, когда именно она оступилась. Как будто это что-то исправит.       Локсар выныривает из прокуренной квартирки, холодной и безликой, навстречу рассвету. Зябко ежится и идет прямиком в туман. Он послушно расступается перед ней, будто боясь коснуться.       Джувия выжжена изнутри. Ей кажется, что на месте души – горстка пепла со стойким табачным запахом. Она затягивается так, что приходится выкашливать дым и отплевываться. На языке горечь ненависти к самой себе и привкус вчерашнего коктейля.       Ей говорят, что нужно что-то менять. Джувия не отрицает. Она абсолютно согласна. Но попросту не может. Ее тянет вглубь. Дальше и дальше, ломая каждое мгновение.       На стенах туалетов черным маркером – напоминание о собственной грязи. На зеркале красной помадой – личный приговор.       У Джувии личность – комок боли и сотни воспоминаний. Она снова и снова прокручивает забытые, подернутые пылью времени моменты. И кричит, кричит, кричит. Безмолвно. Так, как кричат те, кому уже нечего терять. Так кричат те, кто уже все потерял.       Спит Локсар беспокойно. Вздрагивает от каждого звука и иногда вскрикивает. У Джувии сон – сплошные кошмары-воспоминания и липкий страх. Порой ей страшно закрывать глаза.       Иногда Джувии кажется, что все вокруг нереально. Стоит ей ущипнуть себя за руку – и она окажется в уютной квартире, в комнате девочки-подростка в окружении мягких игрушек. Джувия чуть ощутимо оттягивает пальцами кожу на тонком запястье. И не просыпается.       Если у Локсар бессонница, она курит в открытое окно и считает шрамы на руках. Каждый раз их на два больше. Шестнадцать, восемнадцать, двадцать… Сейчас их сорок восемь. Завтра станет пятьдесят.       Джувии кажется, что смерть для нее слишком проста. Ее не держит здесь почти ничего. Это короткое «почти» болезненно врезается в память и сердце, заставляя сплевывать на когда-то белую эмаль раковины кровь и закапывать покрасневшие глаза какой-то дрянью. В захватанном собственными пальцами зеркале Джу выглядит нестерпимо жалко.       Каждый день похож на предыдущий. Так даже проще. Те же слова, те же действия, те же мысли. Все на автомате, словно в опиумной дымке. На мысли сил просто не остается. Так легче забыться. Жаль, что не навсегда.       Воспаленное воображение упрямо подсовывает образы, даже когда Джувия напивается до чертиков.       Теплые руки, которые обнимают. Тихий шепот, который успокаивает. Взгляд, который клеймит сердце и душу. Джувии просто мерещится.       Джувия отдала бы полжизни за то, чтобы ей подарили амнезию. И плевать, что такие, как она, не доживают даже до тридцати. Какой-то придурок пророчит Локсар двадцать два года. Она даже не отрицает. Надеется, что все закончится раньше.       Слова, которые дают смысл жить дальше. Прикосновения, которые достигают души. Поцелуи, после которых не давишься желчью.       Память упрямо подсовывает причины сброситься с ближайшей крыши или продолжать бороться. Локсар ненавидит себя. Локсар ненавидит того, кто с ней это сделал. И в то же время никого не винит. Просто не может. И ей, в принципе, все равно. Уже все равно. Она убеждает себя в этом с мастерским упрямством.       Джувия цепляется за собственные ощущения. Оставляет на руках идеально параллельные отметины и закуривает. Тушит сигарету об обивку дивана, сплевывает прямо на пол. Из соседней комнаты раздается чужое ворчание. Этот голос ей противен.       Квартира насквозь пропахла блевотиной, луком и какими-то лекарствами. Джувия всем сердцем ее ненавидит, но бывает здесь чаще, чем в собственной спальне. Здесь даже воспоминания меркнут. Они сменяются пониманием, что эта квартира - ее жизнь в формате ближайшей вечности.       Локсар переступает через пьяные тела. Она больше не может здесь находится. Ей не противно. Ей просто страшно. Когда-нибудь она станет такой же.       На лестничной площадке сквозняк – выбито окно, а на улице ветер. Лампочка мигает несколько раз, а потом гаснет. Из соседней квартиры доносится мат и звон бьющегося стекла. Джувия прислоняется к стене и слабо поскуливает. Она разучилась плакать. - Я не хочу тебя видеть. - Я не верю тебе.       Ночная тьма хватает за голые плечи своими когтями. Неоновые вывески ласково манят подойти поближе, чтобы захлопнуть за спиной Локсар свои пасти и уничтожить ее окончательно. Это совсем не нужно. Воспоминания сделают это в тысячи раз лучше.       На пирсе Джувии всегда спокойней. Совсем немного, но там ей легче дышать, когда к горлу подкатывает истерика и особенно сильно хочется сдохнуть. - Я люблю тебя. - Я не верю тебе.       Джувии не верили. Джувия теперь не верит.       На этот раз она пишет маркером. Предостережение от той, что уже не выберется. Не смей влюбляться.