В прятки со смертью

Эшли

      Время в заточении тянется подобно раскисшей жевательной резинке — мерзко и долго. Шок от пережитого еще дает о себе знать странным ознобом, мне все яснее кажется, будто меня заперли в могиле. Окружающий ледяной холод пробирает до костей. Никак не могу согреться, мысли в голове собрать не выходит — все они разрозненными обрывками возникают и пропадают, не удается охватить все что случилось за последние сутки.       Пробую спать, но сознание упорно не желает отключаться. Вокруг только сумрак холодных, странной формы стен и ничего больше. И неизвестно, что страшнее — ад, в котором я побывала, убивая ни в чем не повинных людей, или это тягостное, растягивающееся в бесконечность ожидание.       Сколько я просидела, не знаю. Успела и порыдать, и успокоиться, и даже на время отключиться, наверное, не помню. Все попытки возобновить в памяти, как же начался весь этот ужас, заканчивались провалом — тем самым белым киселем, в котором бултыхались воспоминания и не желали всплывать на поверхность сознания. Создается полное ощущение, что меня насильно забросили в какую-то иную жизнь, и больше всего мне сейчас хочется вернуться обратно. Туда где всего этого кошмара не было…       Когда я уже согласна была полностью погрузиться в пучину отчаяния, слышу приглушенные голоса и шаги в коридоре. Превратившись в слух, пытаюсь разобрать кто и что говорит, а когда до меня доходит смысл сказанного, спину прошибает холодный пот.       — Эрик, — отдаленный низкий голос, едва слышен в гулком коридоре. — Что там с девчонкой, ты уже допросил ее?       — Я должен был это делать? — удивленно отвечает самый родной голос с ощутимой хрипотцой. — Мне ничего не известно об этом.       — Я просил Сэма передать тебе, чтобы ты провел допрос девчонки, он ничего не говорил? — спрашивает этот кто-то Эрика и, помолчав немного, продолжает: — Ладно, давай, допроси девку и убери ее. Тебе она точно все расскажет. Ты лучший в этом! — Вот это уж точно, как проводит Эрик допросы, мне не понаслышке известно. Так, а что за девчонка… Кого это они имеют в виду?       — Кто отдал приказ о допросе? — недовольно спрашивает Эрик, и я даже мысленно представлю, как он дергает верхней губой. — Почему ты думаешь, что девка что-то знает? Она дура и слабачка, вряд ли ей доверили хоть сколько-нибудь ценную информацию.       — Джанин хочет ее допросить. Она считает, что девка что-то знает, иначе не пришла бы сюда открыто. Может, она хочет сотрудничать? Она что-то лепетала про тебя, когда ее задержали, что, вроде, она тебя ищет.       Опа. Это значит, речь обо мне. Так, минуточку, это кто дура и слабачка? Я, что ли? Ну, спасибо, милый, хорошенького же ты обо мне мнения… Знать бы с кем он разговаривает. Не с Сэмом, второй голос говорил, что просил Сэма передать приказ. Уж не с Максом ли? Вот это да, лидеры хреновы. И в Отречении они все это замутили, получается?       — Естественно, она ведь мой неофит, собиралась работать под моим началом, хотя я с удовольствием отправил бы ее к изгоям. На редкость тупая и бездарная девка, — отвечает Эрик и голоса становятся ближе.       Вот это вообще прекрасные новости. К изгоям бы меня отправил, сукин сын. Ну, погоди же!       — Джанин считает, что…       — С каких пор Джанин стала нашим лидером, Макс? — а ну вот теперь понятно с кем беседа, значит, я не ошибаюсь! — Или Бесстрашия больше нет, как и Отречения? Мы теперь члены Эрудиции с оружием наперевес?       — Тебе жаль Отречение, Эрик? — Все чудесатее и чудесатее. Макс и Эрику не доверяет? Плохой знак. Или наоборот, хороший? Что вообще происходит, я не понимаю!       — Нет. Срать мне на них, я лишь хочу быть уверен в своем статусе, Макс. И в твоем тоже. Ты лидер Бесстрашия. Девка член фракции. Стала им вот только что. А чтобы ее допрашивать, должны быть более веские основания, чем желания Джанин, согласись.       — Я подозреваю девчонку в сговоре против Бесстрашия, в союзе с дивергентами, в бунте против своих лидеров, — заявляет Макс, а у меня мурашки по спине бегут. — Если она хоть что-то знает, я хочу, чтобы она рассказала. Добейся от нее информации. Я знаю, ты сможешь. Это приказ. Иначе я буду думать, что эта девка что-то для тебя значит. Это ведь не так?       — Не так. Но предупреждаю сразу — соплячка слабая, долго не выдержит и, вообще… Кажется, на нее раз плюнешь и сломается. Мне, кстати, странно, что она прошла инициацию, такая хилячка должна уже быть у изгоев. Не знаешь, никто не способствовал ее баллам, а, Макс?       — Насколько я знаю — нет. Но мне и самому удивительно. Сэм вроде говорил, что интересная девчонка… Но он точно за нее не просил и никакой протекции не составлял. Так что все сама, как это ни странно. Инструкторы могли поучаствовать? У нее ведь были ты и Фор, так? Ты бы не стал, а у Фора девка из Отречения вроде. Так что давай, Эрик. Допроси малявку, она точно дружила с девкой Фора, должна что-то знать.       — Конечно, Макс, не сомневайся, оформим в лучшем виде!       Огорошенная открывшейся мне информацией, я совсем теряюсь и не знаю, что мне думать. Макс подозревает меня? С каких это пор? Да и какой повод-то я дала? Эрик говорит, что я для него ничего не значу? Слезы текут по лицу даже уже не останавливаясь, а я им в этом совершенно не препятствую. Все, что могло меня держать на плаву, все пошло ко дну, пущено под откос и загнано ниже плинтуса.       Его шаги я все-таки слышу прежде, чем вижу возле решетки высокую, мощную фигуру. Глаза поднять неимоверно страшно, но все же делаю это и натыкаюсь… на безумно холодный, отстраненный взгляд. Будто на стену. Смотрю во все глаза, пытаясь разглядеть в этом человеке хоть каплю тепла, и не могу. Нет его. Только стальная, бесчеловечная оболочка.       — Эрик… — дрожащие губы унять пока никак не получается. — Я…       — Заткнись, тварь. Откроешь свои поганый рот только когда спрошу и разрешу говорить, поняла, сука?       Слова вроде бы и знакомые, однако смысл их доходит до меня не сразу. Он это серьезно? В самом деле? Эрик отпирает решетку, стремительно сокращает расстояние между нами, больно хватает меня за локоть и тащит к выходу из камеры. Но даже после всего пережитого, я поверить не могу, что все это происходит со мной наяву. Будто попала в другое измерение.       — Куда ты меня ведешь? — спрашиваю, а он смотрит на меня зверем так, что я просто тону в черной пустоте его расширившихся зрачков. Это совсем не тот Эрик, с которым я провела ночь. Его будто подменили. Он вдыхает в грудь побольше воздуха и, приостановившись, наотмашь бьет меня по лицу. Искры в глазах, рот сразу же наполняется кровью из разбитой губы.       — Я разрешал говорить? — сухо цедит сквозь зубы, а мне становится жутко, что этот кошмар и не думает заканчиваться, а объяснения всему как не было, так и нет.       — Да что происходит вообще? — инстинкт самосохранения отходит куда-то на второй план, оставляя место всеобъемлющему недоумению. Снова его кулак встречается с моим лицом, и на этот раз все желание задавать вопросы сменяется сильнейшим головокружением.       — Слушай внимательно, — буквально по слогам произносит мой мучитель. — Ты обвиняешься в предательстве и измене своей фракции. В сговоре с дивергентами. Тебя допросят, и ты все расскажешь. А потом я тебя пристрелю. Теперь ты удовлетворила свое любопытство? — наверное, если бы я не подслушала их разговор с Максом, меня бы это удивило до отключки. Но я это слышала, и теперь только нахожу подтверждение тем словам. Пристрелишь меня, да? Браво, просто аплодирую стоя! Да знаю я, что у тебя своя игра тут, а я у тебя разменная монета получается?       Эрик ведет меня куда-то по лестницами к огромным лифтам, в которых мы все время спускаемся. Куда-то совсем в подвалы, что ли? Он молчит, на непроницаемой физиономии не отражается ни одной эмоции. Я тоже не пытаюсь больше ничего выяснять, от последнего его ответа пространство еще не перестало вращаться перед глазами. Так что пусть себе играет в молчанку, раз уж у него совести нет и не было, наверное, никогда.       Значит, все это была лишь игра. Забава, чтобы скоротать похожие друг на друга дни. Я думала — это игра по моим правилам, потому что… Позволила себе поверить, что чудовище может оказаться прекрасным принцем. Давно надо бы уже перестать верить в сказки, но… Разве не было всех этих забавных дней, поглаживаний большим пальцем моей ладошки, суровых, но при этом неизменно теплых взглядов. Не было? Да разве я могла знать, что это за чудовище, когда называла его так? Даже когда Эрик пытал изгоя, я все еще думала: чокнутая, связалась с психопат ом. А теперь, когда до меня дошло, что это действительно так, и придется прочувствовать все его отклонения на своей шкуре. Как же страшно!       Эрик вталкивает меня в комнату, где стоит кресло, на манер такого, как в кабинетах для пейзажей страха. Он хочет, чтобы я от страха померла? Так ему особенно ничего делать для этого не надо, достаточно еще немного побыть со мной наедине в одном помещении.       Мучитель подводит меня к креслу, а я иду как на эшафот. Хотя, почему как, так и есть. Что он сделает со мной после допроса? Надо бы, наверное, бояться, скулить, но у меня чувств совсем не осталось, только жалкая оболочка. Все, блядь, шутки кончились, добро пожаловать во взрослую жизнь, крошка. Будет хуево, но ты быстро втянешься. Если время останется, конечно.       Эрик сажает меня в кресло, пристегивает ремни. Наверное, стоит сопротивляться, но я просто уже не могу. Перегорели все чувства, кончился энерджайзер. Бесстрашные не сдаются, но когда тебя окружает одно предательство, тут поневоле впадешь в ступор. Кому теперь верить? Если сами лидеры бросили в топку свою же фракцию, а мужчина, который еще ночью смотрел так ласково, так жарко, превратился в соляной столб… Жаль, что это метафора.       Неожиданно Эрик со всей силы бьет меня в лицо, голова моя и без того многострадальная дергается назад, врезаясь затылком в спинку кресла. Вновь яркая россыпь искр затмевает взор, и я чувствую, как правый глаз постепенно начинает заплывать. Надо же, у него и рука не дрогнула, а раньше мне казалось… Да какая уже разница, что было раньше!       — Попробуй только дернуться, вырублю, поняла? — киваю. А что еще остаётся делать. Соображать ясно совсем не получается, тошнота подкатывает с новой силой. А Эрик бросает на меня какой-то странный взгляд и поджимает губы. Будто хочет еще что-то сказать. — Я буду задавать вопросы, а ты на них отвечать, — говорит он вполне мирно, и можно было бы даже все это за доверительную беседу принять, если бы не кресло и удерживающие меня ремни. — В камеру не смотреть. — «Камера», выделяет он. Ага, значит тут камеры повсюду. Ясненько. И что это меняет? — Если будешь отвечать быстро, правдиво, а главное достоверно, бить больше не буду и вообще не буду делать больно. Ты ведь знаешь, как я могу делать больно?       О, спасибо, что напомнил, сукин ты сын! Век тебя помнить буду!       — Вопрос первый, — продолжает Эрик после небольшой паузы. — Что произошло, когда ты очнулась после моделирования?       — Я очнулась посреди Отречения, с оружием, вокруг Бесстрашные, тоже с оружием, — безучастным тоном отвечаю я, как на духу. А что тут такого, правда же! — Члены фракции Отречение на улице, построены вдоль домов, вокруг много мертвых тел, словно людей расстреливали. Никто ничего не понимает. Завязалась перестрелка, мы отстреливались, потому что в нас стали стрелять свои. Никого из командующего состава не было, вокруг хаос и неразбериха. Ала убили… он меня закрыл собой от пуль… — Тут я, весьма несдержанно и опрометчиво всхлипываю, что моментально отражается на настроении этого чудовища. Он дергает щекой и презрительно вперивается в меня взглядом. Только мне уже на это насрать! Конечно, что ему чужая жизнь. — Потом меня нашла Суно, вокруг стреляли, нам пришлось ползти к железной дороге, хотели уехать в Бесстрашие. Суно застрелили, она умерла в поезде. Она так и осталась лежать в этом чертовом вагоне. Потом я вырубилась. Когда очнулась, мне было очень плохо, голова кружилась. Поезд стоял недалеко от Эрудиции, и я пошла на автопилоте искать командиров или хоть каких-нибудь людей, в надежде, что мне что-нибудь объяснят. Возле Эрудиции меня схватили Бесстрашные и посадили в камеру. Больше я ничего не знаю.       — Ячейку, — как-то отрешенно произносит Эрик, поэтому я переспрашиваю:       — Что?       — Ничего. Так, — деловито продолжает он. — А где Фор и его девка?       — Я не знаю где Фор, где Трис не знаю тоже. Я их и не видела.       — Что ты знаешь про сопротивление?       — Какое сопротивление?       — Не строй из себя дуру, — угрожающе бросает Эрик. — Ты с ними все время терлась, они не могли тебе не сказать.       Я молчу, потому что просто не знаю, что еще сказать. Под его пристальным, таким злобным, холодным и чужим взором мне так неуютно и плохо, что я начинаю шарить взглядом по стенам, лишь бы его не видеть. Оплеуха не заставляет себя ждать:       — Я сказал в камеру не смотреть! — снова выделив слово «камера», злобно шипит Эрик. Далась ему эта камера, лучше бы…       Что там лучше, я не успеваю додумать, потому что он отходит, а через секунду все мое тело выворачивает, как на дыбе. Это не больно, просто как судорога сразу всего. Хотя нет, я вру. Это пизцец как больно! Мычу, сцепив челюсти, не в силах больше выдавить из себя ни звука, пока, наконец, судорога не прекращается. Меня трясет невыносимо, зуб на зуб не попадает. Что же это такое?       — Больно? Еще раз посмотришь в камеру или раскроешь хавальник без разрешения, будет больнее, — говорит равнодушно, но опять выделяет слово «камера». Кажется, будто что-то сказать хочет, но голова у меня работает не очень после всего случившегося.       — Ты можешь убить меня прямо сейчас, можешь до смерти замучить, но я просто не знаю ничего. Не. Знаю. Ниче…       Снова меня выгибает дугой. Я никак не могу избавиться от боли сразу во всем теле, спасибо, хоть она не становится сильнее, хотя я точно видела, как Эрик крутил ручки. Ха, у Эрудитов не работает установочка!       — Второй вопрос, — как ни в чем не бывало продолжает мой мучитель. — Какова твоя роль в сопротивлении? Где ваша точка дислокации? Кто у вас лидер?       Молчу. Он что, идиот? Он же видел и знает нас всех как облупленных. Да и никто не доверил бы мне такой информации. Наверное. Не было никакого сопротивления, а если и есть оно, то я об этом ни сном, ни духом! Мне ничего не остается, как злобно смотреть прямо ему в глаза.       — Отвечай, иначе будет ещё больнее, ясно?       Пф-ф, напугал. Куда уж еще больнее? Сам-то, небось, не пробовал подобных гостинцев? Тело опять сводит судорогой, однако, то ли я начинаю привыкать уже к этой хреновине… То ли Эрик только делает вид, что увеличивает мощность, потому что больнее мне не становится. И терпеть вполне даже можно. Мне кажется, или в устремленных на меня глазах палача проскальзывает… одобрение? Буквально на миг серая радужка блестит человечностью и все потухает, а Эрик выкручивает ручку на полную мощность и пытливо смотрит на меня.       Тело снова выгибает дугой, но я понимаю, что это даже не половина мощности. И уж точно не полная. Я стараюсь выгнуться посильнее и замычать до визга, потому что до меня все-таки доходит, вся эта пытка — это показательный спектакль для камер! Неужели… Что, черт возьми, на уме у этого человека? И человека ли?       — Я предупреждал, что будет больнее, — довольно проговаривает он, поняв, что до меня дошел его план, пусть даже и частично. — Отвечай.       — Я ничего не знаю и не понимаю. — Вот тут я просто как на духу говорю. Смотрю на него во все глаза, пытаясь выискать знак, и тут вдруг он едва заметно сжимает своей ладонью мой стиснутый кулачок, будто в знак поддержки.       — Неправильный ответ. — Я снова чувствую разряд и изо всех сил пытаюсь вспомнить, как сильный ток действует на людей. Не знаю, откуда у меня столько слюны, но я только чувствую, как она течет по щеке. — Повторяю вопрос. Какова твоя роль в сопротивлении? Кто лидер сопротивления?       — Повторяю для тех, кто… не понимает… — От усталости, я уже не контролирую ничего, и уж тем более свое жало. А уж, когда становится понятно, что все это не просто так… Ох, надежда, что ты с нашей головой делаешь! — Не знаю ни про какое сопротивление! И уж тем более ничего не знаю про лидера!       Не отвожу от него взгляда, и за суровостью и холодом меня окутывает уже знакомое расплавленное серебро. Это у меня глюки или он правда пытается меня о чем-то предупредить? «Сейчас я тебя вырублю», — кажется, проговаривает он одними губами. Опускаю ресницы, да что уж, давай, хуже уже не будет.       — Я разрешал огрызаться, дрянь! — замахиваясь, рыкает Эрик, и бьет меня по голове так, что я мгновенно проваливаюсь в спасительную темноту.       И снова я будто плаваю в невесомости, вокруг все вращается, что, кажется, меня сейчас вывернет наизнанку. Однако, буквально сразу приходит осознание, что меня куда-то несут. И несут те самые руки… в которых мне еще ночью было так хорошо, которые я любила, и которые так… делают больно.       — Тихо, не ори и не показывай вида, что в себя пришла, — заметив, что я возвращаюсь в сознание, шепчет Эрик. А мне больше всего на свете вмазать ему хочется. За все и от души!       — Эрик, ты ублюдок и сукин сын, — помимо воли выговаривают мои губы.       За головокружением я не замечаю, как мы оказываемся в темном, душном помещении, пропахшем старыми тряпками и бытовой химией. Тошнота накатывает еще сильнее, а Эрик, повозившись в темноте, встряхивает меня как липку.       — В общем так. Тебя будут допрашивать под сывороткой правды. Постарайся сблевать в самом начале. Скажем, что у тебя сотрясение мозга, которого у тебя, дуры, нет. Сыворотка на мозг действует. В лазарете, ох ты ж блять, в клинике, конечно, постарайся как следует поесть. А я буду думать, как бы тебя не пристрелили, все поняла?       — Твою мать, лидер, ты хоть понимаешь, что творишь? Что вообще происходит! Ты же меня сейчас током пытал!       — И что с того? А ты какого хера сюда приперлась? Чего тебе не сиделось с Фором? Или кто у вас там сейчас главный?       — А куда мне нужно было еще идти? И где я должна была сидеть? Я не знаю, где все, я уже все тебе сказала! Я из-под обстрела уходила, оказалась одна. А потом… узнала, что ты в Эрудиции и пришла. Зачем ты меня сюда затащил? Пристрелил бы и дело с концом!       — Хуй знает, зачем я это делаю! Но ты должна уйти отсюда. Не могу я тебя убить.       — Ах, вот значит, как? Снова меня спасаешь? Какого хрена? После того, как бросил там… — продолжаю приставать к нему, будто стараясь оттянуть время своей кончины и отчетливо понимая, что для меня жизненно важно выяснить, почему он помогает мне. Осталось ли в нем хоть что-то хорошее?       — Я еще сам не знаю. Но сделаю все, чтобы ты не рассказала о нас и убралась отсюда живой. Так надо.       — Я ничего не понимаю.      — А тебе и не обязательно. Ты жить хочешь? — отличный вопрос, а кто не хочет? Только вот странно все это. — Ты нужна Сэму. Не знаю, зачем, но я хочу сыграть на этом. Он планирует тебя оставить здесь, в Эрудиции, и я ему этого не позволю!       В сумраке комнаты я стараюсь рассмотреть выражение его глаз, но, как назло, ничего у меня не выходит. От Эрика веет арктическим льдом, а я совсем запуталась: верить хочется в одно, а на деле получается все совсем по-другому. И мое спасение — это тоже их мужские или лидерские игры, и ничего он ко мне не чувствовал выходит?       — Так это все ради того, чтобы Сэма обломать? — как бы я ни крепилась, а из горла получается выдавить только беспомощный сип.       — А ради чего еще? — усмехается Эрик ехидненько. — Ради большой и чистой любви?       Почти уже себя не контролируя, я замахиваюсь, чтобы вмазать по этой напыщенной физиономии, но лидер перехватывает мое запястье и с силой сжимает.       — Все, детка, шутки кончились. Тут больше не Бесстрашие, а я не плюшевый лидер, который тебе все спускал. Это реальная жизнь, и она довольно дерьмовая. У нас всего две минуты: диспетчер посмотрит коридорные камеры и обнаружит что нас нигде нет, так что заткнись и слушай. Веди себя хорошо, уповай на верность Максу и Бесстрашию. А ток не увеличил, чтоб ты могла своими ногами передвигаться, так что я полный ублюдок, тут ты не ошиблась.       — А в чем я ошиблась, интересно?       — Что связалась со мной. Я предупреждал.       — Крутой лидер уже жалеет, что поддался минутной слабости, да? — вся горечь, обида и потрясение медленно, но верно вытесняются презрением и ненавистью.       — Заткнись, — бросает свое излюбленное слово Эрик. — Ебать тебя было ничего так, можно было бы и продолжить, но, видимо, не судьба.       Хоть Эрик и удерживает мое запястье, но я не зря столько времени работала на грушах и у меня обе руки одинаково тренированные. Смачный удар прилетает ему по роже левой, хоть тут душу погрела. Голова его дергается, и я предчувствую горький привкус ответного удара, однако лидер лишь презрительно усмехается, облизывая разбитую губу.       — Ты закончила? — бросает он пренебрежительно, всем своим видом показывая, что ему плевать на мои истерики. А потом резко перехватывает меня за горло и впечатывает всем телом в холодную стену подсобки. — Не советую злоупотреблять моим терпением, потому что в следующий раз могу и не сдержаться. Поняла, идиотка?       — Катись к черту, — сдавленно выцеживаю я ему в лицо. Все также презрительно усмехаясь на мои слова, он отпускает меня и выглядывает из подсобки, пока я пытаюсь продышаться.       — Очень скоро мы там вместе окажемся, крошка, все как ты хотела. — Эрик, осмотревшись, поворачивается ко мне, и на секунду кажется — он еще хочет что-то сказать. Но только коротко кивает в сторону коридора, подталкивая меня вперед: — Двигаем.       Я выскальзываю из подсобки первая и иду впереди, гордо расправив плечи, так что до клиники добираемся без приключений. Эрик оставляет меня под замком в палате и удаляется восвояси, а я получаю возможность вынуть стальной стержень из позвоночника и осесть на кушетку безвольной тряпочкой.