В прятки со смертью

Эшли

Музыка: Imagine Dragons «Lost Cause»       Вокруг творится какой-то жуткий хаос: беспорядочная стрельба, взрывы, пожары. Люди кричат, метаясь в панике среди дымящихся одноэтажных построек, а на земле распластаны неподвижные тела в серых и черных одеждах. И с каждой минутой, с каждой автоматной очередью их становится все больше и больше. Голова невыносимо гудит, все сознание заляпано густыми пробелами неосознанности. Где я? Как я здесь оказалась? Что происходит?       В висках ухает барабанная дробь, голова плохо соображает — отдельно только мозг подает какие-то сигналы. Нужно сосредоточиться, ну, давай же, вспоминай! Помню только финальный тест, банкет, ночь… А потом? Помню, как ползала по полу, собирая свои вещи, помню как шарила руками в темноте в поисках второй туфли. Даже помню, что так и не нашла ее и сбежала босиком. Как плутала по каменным коридорам бесконечных ходов Бесстрашия. Как на цыпочках пробиралась в спальню неофитов… и всё. Всё! Ни черта больше не помню. А очнувшись, я вижу серые дома Отречения… вокруг крики, люди… оседающие на землю под громыхающую канонаду оружия.       Не могу поверить. Это не правда! Но это мои руки твердо стискивали автомат, это мой палец плавно нажимал на курок, и выпускал смертоносные патроны по Отреченным. Нет, нет… да что это такое? Зачем я это сделала? Скольких я убила? Боже мой, сколько жизней я забрала? Плотное черное покрывало ужаса полностью поглощает в свои объятья отчаянной паники, когда за стихающими выстрелами наступают несколько секунд кромешной тишины.       Бесстрашные непонимающе оглядываются вокруг — кровь, расстрелянные люди, раненные. Сотни убитых, сотни бесценных жизней. Мы изгваздали своими грязными подошвами этот мир, заляпали кровищей, которую теперь не смыть с наших рук! Кто это допустил? Твари, полюбуйтесь, что вы наделали! Что мы наделали.       Душа рвется в клочочки от страха, так жутко мне никогда не было. И пока я пытаюсь понять, что происходит и выйти из ступора, кто-то врезает мне по голове так, что меня швыряет на землю. Мужчина в серых одеждах в озлобленности, со свирепой яростью набрасывается на меня с палкой в руках, беспорядочно нанося удары. Сердце моё стремительно ухает в пятки. Я закрываю голову руками, уворачиваюсь от палки, не понимая, что творится.       Новый удар приходится мне по спине, я отпихиваю от себя этого мужика ногой и он падает. Но больше не поднимается. Твою мать, что это было? Вокруг все в дыму, в огне, ни черта не разобрать. Мой автомат валяется под ногами. Хочу подняться, но рев по-новой застрекотавшего в своей прощальной песне оружия сливается в ахающий в стороне взрыв гранаты, толчком отдающий по всему Отречению. Целые серии выстрелов несутся, кажется, ото всюду, снова дрожь земли. Клубы пыли, черного дыма, крошево кирпича, обломки скромных, сереньких домиков. Своды рушатся под перепуганные крики уцелевших, и теперь разбегающихся кто куда Отреченных, засыпая землю бетонными кусками и крошкой. Черт! Да что происходит?       Все инстинкты велят уходить, нужно выбираться отсюда, бежать, а уж потом разбираться в происходящем. Но Бесстрашные без разбора стреляют друг в друга, несмотря даже на редкие оклики приказов «отставить». Со стоном, с удушающим хрипом вновь пытаюсь встать, из рассечения на голове частит кровь, заливая мне лицо. Странно, что в оглушающем грохоте боя я успеваю услышать хруст ветки за спиной, кто-то обхватывает меня за плечи, приподнимает с колен и куда-то тащит. Далекий, как сквозь вату, голос:       — Эшли, ты жива? — Альберт, все лицо в грязи и копоти. — Очнись, нужно убираться от сюда! — Пока я трясу головой, сбивая с себя отупение, он тянет меня в сторону, в надежде найти укрытие за домами.       Человек с прострелянным затылком лежит перед нами, воздух разрезают вопли ужаса, откровенной матершины и разбавляет предсмертные крики людей. Мы не успеваем найти укрытие, оказавшись под перекрестным огнем. Ал сгребает меня в охапку и, укрывая собой, прорывается вперед. Я только вижу его руки… в крови. Не знаю в чьей… они все в крови. Отродясь я столько ее не видала.       Тупое оцепенение мешает сопротивляться, и меня вталкивают за стену, я снова падаю на колени. Все так внезапно возобновилось — выстрелы, взрывы, вскрики, плач десятков голосов, шум боя… Но я не могу ничего разглядеть кроме неуклюже завалившегося набок Ала. Я вижу, что его спина разворочена очередью, а на лице застыла маска боли и страдания. Меня трясет, потому что внезапно я отчетливо понимаю, что он убит. Ала убили. Слезы текут по щекам уже не от дыма. Прижимаю его к себе, вся одежда пачкается кровью. Откуда столько? А я еще сильнее прижимаю его к себе, и уже плевать на стрельбу. Ничего больше не слышу, не чувствую, только последние, затихающие удары его сердца… Я считаю их — один, два, три… — это важно для меня, важно.       — Пожалуйста, не надо. Не умирай, только не умирай, — глажу его по слипшимся в сосульки волосам. — Не умирай, Альберт, — шепчу тихо, прекрасно зная, что все уже бесполезно.       Глаза его открыты и смотрят куда-то в бок. Лужа крови растекается вокруг нас. Я не знаю, что делать. Сил нет двигаться и держаться на ногах. Взвываю от отчаяния, подхватываю его подмышки и волоку в сторону. Голова Ала странно дергается, а я плачу, потому что мне кажется — даже мертвому ему сейчас больно. Опять падаю, тяжело.       — Прости, прости меня, — перехватываю его за ноги и тащу к ближайшим кустам. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Тело неподъёмно тяжелое. Мёртвое. Я попытаюсь перехватить его за ноги удобнее, но они непостижимым образом выскальзывают из моих рук, и выцеживая проклятья сквозь зубы, слышу какой-то странный звук и ёжусь, не сразу сообразив, что это я так вою. Громко и протяжно, как раненый зверь. Руки, измазанные кровью Ала, постоянно соскальзывают, и я плюхаюсь рядом. Сижу в его ногах, раскачиваюсь, тревожно осматриваясь вокруг, и просто не в состоянии ни поверить, ни осознать происходящего. Бойня, просто бойня. А сколько погибших!       Капли холодного пота вместе с отвратительно теплой кровью стекают по моей шее. Снова щупаю свой затылок, пальцы натыкаются на сочащуюся влагой рану, оставленную кем-то из членов фракции Отречения, и удушающий спазм вновь стискивает мое горло, не давая вздохнуть. Ну дыши же, давай, еще дыши! Приходи уже в себя, иначе тоже убьют! Заставляю себя сделать глубокий вдох и в нос мне ударяет дикая смесь пыли, пороха, гари. Едкий дым заполняет легкие. Я прикрываю лицо руками, стискиваю голову ладонями. Слезы катятся по щекам прозрачными осколками. Почему я здесь? Что происходит? Как? Ничего не понимаю… не помню.       Пули противно свистят, огонь, мелькающие силуэты все ближе. Тут автоматная пальба неожиданно затихает. То ли у этого придурка, засевшего где-то поблизости, наконец-то кончились патроны, то ли его убили. Теперь слышны лишь отдаленные выстрелы из-за здания. Мне удается немного проползти на коленках вперед, как нечто тяжелое падает сверху, не давая пошевелиться. Боль пронзает все тело, перед глазами на миг темнеет, и я проваливаюсь в короткое небытие, соображая, чем именно меня могло так здорово придавить. Сжав пальцы в кулаки, стараюсь выбраться из-под навалившегося мертвого тела. Кое-как мне это удается, двигаясь на одних инстинктах я заползаю за обломки ближайшего здания, и прильнув к углу, прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть сквозь дым хоть что-то.       Увиденное заставляет меня вскрикнуть от ужаса — это самая настоящая разломившаяся преисподняя: поодаль шарахнувший взрыв, летящие во все стороны обломки подорванного домика, частично разрушенная фракция, едкий черный дым пожарища, окутавший все окрестности, мертвые люди… Сжимаю зубы до скрипа, сглатываю тошнотворный комок в горле. Не впадать в панику, надо выбираться отсюда! А вдруг, еще не все потеряно? Кто-то здравомыслящий должен был остаться, не все же посходили с ума. Нужно попытаться отыскать командование, и тех кто мог уцелеть. Нужно найти Эрика!       Страх за его жизнь одним разом сбивает с меня все оцепенение, так, что я дергаюсь, как от сильного удара током, и судорожно цепляюсь пальцами за невесть зачем прихваченный в горячке автомат. Эрик. Что с ним? Надо его найти, он может быть где-то тут. Мысль о том, что он мог погибнуть, я решительно гоню прочь. Эрик сильный, опытный и закаленный в боях, он бы никогда так просто не посмел сдаться. Да, именно так. Он жив! Так что пошла, дрянь, вперед пошла.       Я знаю себя, я справлюсь, подберу сопли, стисну волю в кулак и смогу. Просто необходимо продвигаться вперед, через «не могу». Должен же здесь быть кто-то из командного состава, так что выбираюсь из-за обломков и ползу на карачках, притискиваясь к самой земле. Стрельба так до конца не стихает. Дышать от дыма практически нечем, видимость отвратительная, приходится продвигаться почти на ощупь. А потом я натыкаюсь на трупы Отреченных. Много, их так много. Такое ощущение, что их просто поставили у стенки и расстреляли.       Мою душонку, видимо, теперь точно не спасти, раз я замешана в убийстве этих людей. Злоба от своей беспомощности затопляет рассудок до самых краев. Кто отдал приказ? Кто нас сюда отправил? У меня внутри все просто клокочет от ненависти и боли! Это не поддается объяснению, этому даже нельзя подобрать названия. Дайте мне ту паскуду, что наворотила это побоище, дайте, пожалуйста… и я растерзаю голыми руками, загрызу, повешу прямо на самой площади погруженного в руины Отречения.       Нет, это совершенно невыносимо, поэтому заставляю себя ползти дальше, прислушиваясь и пытаясь сориентироваться в незнакомом месте, метр за метром пересекая небольшое расстояние между полуразрушенными домиками. Я должна хоть попытаться кого-нибудь найти, если перестану что-либо делать — свихнусь. Дышать становится невыносимо больно. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем ветер немного сдувает дым в другую сторону, а все открывшееся мне пространство оказывается усыпано телами погибших. Отреченцы. Бесстрашные. Ах, как же их тут много!        Я отвожу взгляд, боясь увидеть знакомое лицо. Ощущение, что я спустилась в пекло к самому дьяволу: пепелище и мертвые люди. Мертвый Девид… его вытянувшееся, застывшее, обезображенное выстрелами тело первым бросается в глаза, и в сердце мне точно раскаленный гвоздь вбивает, по самую шляпку. Нет, только не думать об этом, ни о чем не думать сейчас, иначе я сяду и буду рыдать тут, пока меня саму не убьют. «Не смотри, — приказываю сама себе. — Только не смотри!» Потихоньку доползаю на самую окраину Отречения, недалеко проходит железная дорога.       Ни лидеров, ни командного состава, за все свое страшное путешествие я так и не нахожу. А вокруг все никак до конца не смолкают выстрелы. То ли началась война, то ли все Бесстрашные окончательно рехнулись, но почему это все происходит я совершенно не понимаю. Безумие какое-то, но они стреляют без разбора по всему, что передвигается, в конце концов загоняя меня к неглубокой канаве. Черт, вот идиоты! Да что с ними со всеми творится? Почему они отстреливают своих? Я пускаю очередь по верхам в сторону стрелков и, пользуясь их заминкой, перекатываюсь в укрытие. А что делать дальше совершенно не представляю. Так и лежу, прислушиваясь, пока меня не выдергивают со дна рытвины за руку.       — Это ты? — сквозь пелену густого воздуха слышу знакомый голос. Суно. — Давай выбираться отсюда.       — Куда? — еле разлепив ссохшиеся губы, осипши шепчу. Она выглядит еще хуже меня, словно полностью окунулась в кровавое озеро. — Ты знаешь, что происходит? Почему мы здесь? — пытаюсь я прояснить ситуацию.       — Нет, я сама ничего не понимаю. Черте что творится! Все точно свихнулись. Скоро поезд должен проходить, нужно постараться добраться до Бесстрашия, найти кого-нибудь из лидеров и узнать, что происходит, — она бросает короткий взгляд на часы и падает рядом со мной, укрываясь от выданной в нашу сторону автоматной очереди.       Буквально вжавшись в землю и прикрыв руками головы, мы несколько минут не имеем возможности пошевелиться. Такое ощущение, что кто-то всерьез решает убить нас, а не просто беспорядочно разряжает обоймы. Может быть, кто-то отдал приказ не выпускать никого с территории фракции? Другого объяснения у меня просто не находится.       — Ползком, — осмотревшись, я дергаю за рукав Суно и тащу за собой.       Нам бы хоть чуть-чуть везения, чтобы проползти эти невероятно длинные и непроходимые пару десятков метров. Ну же, еще немножко совсем, еще… У меня есть цель. А когда есть цель, отступает все — и боль, и сомнения, и страх. Когда до рельс остается практически рукой подать, нас снова впечатывает в землю, как саженцы по самое не могу, и стреляют на поражение. А нам больше просто ничего не остается делать, как отвечать на перестрелку, чтобы уберечь свои жизни.       Низкие вибрации земли постепенно набирают обороты, поезд приближается. Черт, и как же нам туда запрыгнуть? Ебанные стрелки не прекращают палить в нашу сторону, не оставляют никакого времени для разбега. Суно нервничает, тоже все прекрасно понимает. Черт! Черт! Черт! Да пошли все на хрен. Так просто я свою шкуру не продам.       — Поезд почти подошел. Рискнем? — быстрый взгляд в мою сторону, и Суно перезаряжает оружие. Киваю. Ну конечно, а куда нам еще деваться?       Состав, не сбавляя скорости, несется по рельсам и мы, вскочив с земли, резво перебираем ножками, сдобрив все свои действия стиммулирующими к безрассудству ругательствами. Набираем разгон, попутно пригибаясь от лупящих по стали вагонов пуль. Ухватившись за поручень, я затаскиваю свое тело внутрь и тут же кидаюсь за Суно, ловя ее за руку, чтобы помочь забраться внутрь. Ее сильно швыряет от двери, словно толкает в спину и, слегка обмякнув, женщина падает прямо на меня. Поезд уносится от фракции Отречения, выстрелы совсем стихают, а я тормошу Суно, не понимая, почему она не встает. И только спустя пару минут до меня доходит, что ее убили, и я сползаю на пол.       Не знаю сколько я лежу рядом с Суно, упершись взглядом в стену, никаких мыслей, только кажущаяся невозможно бесконечной — пустота. Кромешная, забирающая все, что ценно в этой жизни, абсолютно все. Да что же это такое? Не смей сдаваться, не позволяй себе сломаться. Ты не можешь, не должна! Но слезы текут безостановочно, словно меня прорывает.       Скручиваюсь в маленький клубок, обхватив плечи руками. Как же мне плохо, как же больно. Эрик, где же ты, где? Он всегда меня спасает, всегда появляется, когда мне нужен. Ищет ли он меня теперь? Может, он думает, что я там погибла? В то, что он жив, свято верю как в то, что мое сердце еще бьется. Оно бьется. И если бы с ним что-то случилось, если бы он… погиб… я бы это почувствовала. Боже, только не дай ему умереть! А он, знает ли Эрик, как много для меня значит? Я не сказала вчера и жалею теперь. Может, уже и никогда не скажу.       Внезапно поезд довольно резко сбрасывает скорость. Приподнявшись на корточки, выглядываю за открытую дверь, но голова настолько невыносимо кружится, что ничего не разобрав, я снова валюсь на жесткий пол. В глазах пляшут темные пятна, сменяясь жуткими, кровавыми картинками. Что, как, почему? Одни вопросы, а ответов нет. Как же так случилось, что Бесстрашных отправили воевать в Отречение? Не просто воевать, а именно убивать! И зачем? Ведь Отречение — правительство Чикаго. Что это, перехват власти? Кто это допустил? Кто? По чьей вине мои руки в крови? И что они собираются делать дальше? Как объяснят случившееся?       Будьте вы все прокляты, твари, возомнившие себя вершителями судеб, горите в аду! И знайте, если доберусь до вас — жизнью клянусь, камня на камне не оставлю, но отплачу за все. Господи, дай мне только сил и терпения. Как же это все страшно и невыносимо, просто невыносимо. Эрик, где же ты? Родной мой, найди меня, забери отсюда. Мне так плохо, чертовски больно, ты так мне нужен! Слезы мои иссякают нескоро, а когда всхлипы сходят на нет, на грязном полу вагона остается только опустошенная человеческая оболочка. Наконец, приходит спасительная темнота.

***

      Поезд мерно покачивается, убаюкивая, и я не сразу осознаю, что кто-то теребит меня за плечо. Глаза удается разлепить с неимоверным трудом. Черт, где это я? Рука пытается нащупать автомат, но его нет, как нет и оружия Суно. Проклятье, почему все так плывет… Кажется, меня очень неплохо по голове приложили, и теперь все мысли путаются. Что, вообще, со мной произошло? Я бежала из Отречения, потом ползла, добралась до поезда… Сколько я уже валяюсь тут… в обморок свалилась? Да, точно, было такое. Черт, но куда же делось оружие? Наконец, приподнявшись на локтях, я осматриваюсь, и первое, на что, вернее на кого натыкается мой взгляд — это забравшиеся в вагон афракционеры.       Пока я хлопаю глазами, никто не произносит ни слова, и в вагоне слышится лишь свист ветра. Медленно сажусь, заметив, что меня окружают вооруженные люди, один держит в руках мое же оружие. Вот, блядь, выспалась, идиотка! Выражение «Из огня да в полымя» — истинно про меня. Что делать, попробовать договориться? Афракционер с повязкой на глазу отводит свой пистолет в сторону и склоняется надо мной. Рядом с ним взрослый мужчина с иссеченным рубцами лицом, видимо, оставшимися после кожной болезни. Никто сразу не нападает на меня, не пытается причинить вред, но их человек десять, и все мужчины. От этого мне неожиданно становится как-то уж жутко.       Молчу, тру лицо ладонями, приводя себя немного в адекватное состояние, заодно мысленно прикидываю — успею ли я выпрыгнуть из состава, не получив вдогонку пулю? Еще раз осматриваю изгоев, и мой взгляд останавливается на том, у которого повязка. Кажущимся смутно знакомым. Высокий, даже статный. Золотистые волосы, пусть сильно отросшие и давно не мытые, но это они, да. Серьезная складка между бровями и чуть дрогнувшие в ответной улыбке губы.       — Эдвард! — восклицаю я, резко подаваясь вперед, и чуть не падаю. Но он ловит меня и усаживается рядом на пол, не убирая своих рук с моих плеч. — Эдвард, это ты… живой, живой, — не могу я до конца поверить.       — Узнала? — голос все тот же, с нотками насмешливости и немного мягкий. — Что ты здесь делаешь, да еще рядом с мертвой Бесстрашной? Что у вас произошло?       — Я не знаю, как это все объяснить, но, кажется, сегодня весь мир сошел с ума. Бесстрашие напало на Отречение, и такое там было… Такое… — слезливый поток прорывается по-новому, и я с силой обхватываю Эда за шею, уткнувшись носом ему в висок. — Я так и сама не поняла, что случилось.       — Тише, тише, — шепчет он, стойко перенося мой приступ нытья, — успокойся.       Следуя совету Эдварда, я и правда немного успокаиваюсь, отложив истерику на второй план, и внимательно рассматриваю его. От него пахнет костром, улицей и чуть-чуть не мытым телом, но запах совершенно не кажется противным. Наверное, если ты рад человеку, то не имеет никакого значения, чем от него может пахнуть. Он немного похудел, скулы стали острее, но и возмужал. И кажется теперь старше, чем есть на самом деле. Сердце подскакивает в груди и пляшет, а горло перехватывает сухой спазм.       — А где Майра? Она с тобой? Вы тогда так быстро ушли… — бубню я, практически удушив парня в объятьях.       — А я уж думала, что ты обо мне даже не вспомнишь, Эшли! — Этот тоненький голосок заставляет отпустить Эда и обернуться. Из-за спин мужчин показывается изящная фигурка Майры. Светлые волнистые волосы теперь обстрижены до ушей, чумазая прехорошенькая мордашка и удивительная улыбка. Настоящий ангелок.       Афракционеры располагаются на полу и многозначительно переглядываются, пока я пытаюсь рассказать Эду и Майре все, что произошло со мной в этот злосчастный день. Подробного пересказа не выходит, эмоции после пережитого зашкаливают и мысли все разлетаются. Меня поят водой и даже помогают отмыть лицо от крови, обрадовав, что моя голова снова пробита. Вот уж невидаль.       — Мы сами ничего не знаем, — говорит Эд. — Но звуки боя слышны на весь город. Слышали, что Бесстрашные устроили настоящую бойню. Если ты говоришь, что ничего не помнишь, да и остальные вели себя более чем странно, то, значит, скорее всего это какая-то разработка Эрудиции. Вспомни, вам что-нибудь вкалывали последнее время помимо сывороток симуляции?       Опомнившись, я усиленно киваю. Вчера, сразу после теста нам вкалывали датчики слежения. Вероятнее всего, это как раз именно то, о чем говорит Эд.       — Эд, мне нужно найти своих лидеров. Я должна узнать, что вообще происходит и что будет дальше. Мы уничтожили правящую фракцию, Бесстрашие превратилось из защитников в убийц.       — Они все стягиваются в Эрудицию, — вдруг тихо отвечает Майра и странно смотрит на своего парня. — Мы были там недалеко и видели, когда приехала куча Бесстрашных. Лидеры Макс и Эрик тоже там, мы их видели. Но, стоит ли тебе туда идти? Если объявлена война между фракциями, а Бесстрашие в сговоре с Эрудицией перехватили власть и уничтожили Отречение, то теперь совершенно не ясно, что будет со всеми жителями города.       — Им ведь придется объяснять мотивы этого нападения остальным лидерам фракций и жителям, и не факт, что они все как один примут их точку зрения, — соглашается с ней Эдвард. Меня подташнивает, и голова сильно кружится, но и в своем плачевном состоянии я начинаю понимать к чему он клонит. — Нужно ли тебе разжевывать, чем может обернуться это недовольство, если кто-то хладнокровно отдал приказ перестрелять Отреченцев?       — Но я должна пойти и выяснить, что происходит, — твердо отвечаю я всем сразу. — Сегодня я превратилась в убийцу, и кто-то должен за это понести наказание. Тем более ты сам сказал, что не могут все как один одобрить перехват, — слова даются с огромным трудом, горло перехватывает. Черт, немедленно возьми себя в руки! — Я все равно пойду, хотя бы пойму, что все это значит. Только… нужно как-то добраться до Эрудиции.       — Да мы недалеко, — усмехается Эд и мотает головой в направлении дверей вагона. Только сейчас до меня дошло, что поезд стоит на месте. — Ну, раз решила, то пошли, проводим тебя немного.       Выпрыгиваем из вагона и, держась ближе к стенам зданий, двигаем по переулкам в сторону вотчины чистоплюев и книжных червей. Не доходя одного квартала до Эрудиции, моей гоп-компании приходится меня покинуть, слишком много вокруг Бесстрашных. Афракционерам опасно попадаться им на глаза. А мне? Вот хрен знает, что меня там ждет. Но там Эрик, а значит, он не позволит причинить мне вред и хоть объяснит, что происходит. И все равно, у меня противно сосет где-то под ложечкой от тревоги.       Там Эрик, Господи, с ним все в порядке! Слезы наворачиваются, и я кусаю губу, чтобы они не брызнули и не сдали меня с потрохами. Мне все равно страшно туда идти. Ну, вот чую необъяснимое беспокойство, прям остро чувствую.       — Если мы тебе понадобимся, — шепчет Эдвард к мне на ухо, делая вид, что прощается. — Мы обосновались на пирсе, где играли в «Захват флага». Помнишь? Будет совсем паршиво, приходи.       — Хорошо, спасибо вам, — тихонько киваю. Мы поспешно раскланиваемся и изгои удаляются, а я топаю к штаб-квартире Эрудиции.       Бесстрашные неожиданно встречают меня дулами стволов. Окружают. От стресса звуки притихают и отдаляются, я слышу только, как бешено ухает в груди сердце. Суют меня зачем-то носом к стене, автомат, отданный Эдом, отбирают, все карманы обхлопывают. Руки сковывают наручниками и весьма грубовато тащат в штаб-квартиру зазнаек, а потом запирают в камере. Кажется, все самое страшное оказывается позади, вот только отчего-то мне ужасно рыдать хочется. Что Эрудиты, что сами Бесстрашные смотрят странно, неприятно так смотрят, некоторые недобро, будто я к ним с динамитной шашкой на гало приперлась. Та-а-ак… ситуация все подозрительнее и подозрительнее!