Edge

– Почему ты не можешь просто выслушать меня, Тилль, а уж потом вставлять свои замечания? – Потому что ты ерунду городишь! Мне нет смысла слушать всякую чушь! – Обоснуй! – Нечего обосновывать, Рих! Я тебе – чёрное, а ты мне – белое. Арно откинул голову на спинку дивана и медленно выпустил в потолок струйку сигаретного дыма изо рта. Скандал за стеной набирал мощь и силу, а сидевший в соседней со студией комнате Жиро начинал терять последнее терпение. Это продолжалось уже вторую неделю, и конца и края этим разборкам не предвиделось. Арно прикрыл глаза, стараясь не вслушиваться в детали словесных баталий, и в который раз подумал, а не зря ли он согласился на эту авантюру с новой группой. Когда ему пару лет назад на какой-то музыкальной тусовке представили Рихарда Круспе, соло-гитариста и основателя Раммштайн, «бесхозный» на то время Жиро тут же проникся и увлёкся его идеями. У Рихарда всегда были идеи, и имя им было – легион. Он слушал этого энергичного немца, который планировал каждую мелочь со скрупулезностью настоящего полководца, сила убеждения его завораживала, настрой на работу был более чем серьёзным. Круспе с интересом смотрел своими прозрачными глазами на Арно, предлагая ему поучаствовать в его новом проекте. Они проговорили несколько часов кряду, Рихард побуквенно расписал новоиспечённому гитаристу свеженькой американской группы, как, что, где и когда они будут записывать и играть. И Арно позволил себя уговорить, вначале не слишком-то веря в окончательный успех всего предприятия. Но ему нравилась вера и пробивная настойчивость Рихарда, его работоспособность, которой он заряжал всех вокруг, а потом до Арно дошло, что ему нравится и сам Рихард. Нет, гомосексуалистом он не был, отнюдь. Но за всю богатую событиями биографию чего только в его жизни не случалось. И мужчины случались тоже. В меньшем количестве, чем хотелось бы, возможно, самому Арно, но вполне достаточном для того, чтобы с уверенностью считать себя натуралом, не пробуждая ничьих подозрений. Рихард же вызывал в нём противоречивые чувства. Это его постоянное стремление быть главным всегда и во всём, собственноручно создавать и разруливать любую ситуацию вызывало не желание подчиниться, а наоборот – подмять под себя. Такого самоуверенного, такого строгого к себе и окружающим. Возможно, это всего лишь был инстинкт самца, но иногда Арно ловил задумчивый взгляд Круспе куда-то в противоположную стену и видел на дне его глаз тщательно спрятанную ото всех невинную беззащитность, нуждающуюся в поддержке. И Арно, как мог, старался поддержать его, даже не подозревая, что делает это с определённым прицелом на будущее. Его внешность тоже не стоило сбрасывать со счетов, безусловная физическая привлекательность постоянно мелькающего перед глазами Рихарда не давала Арно никаких шансов расслабиться и отвлечься. Сейчас, на данном этапе совместной работы, Жиро точно знал, что успех у Эмигрейт будет достаточный, хотя бы из-за личности самого Круспе. Имя всегда много значило в музыкальном мире, а уж имя у Рихарда Круспе было, и он собирался заставить работать это имя на себя на полную катушку. Почти весь рабочий материал был готов, и вот тут Круспе вызвал из Германии своего друга и коллегу Тилля Линдеманна. При первой же встрече, даже не успев пожать руку добродушному, на первый взгляд, гиганту, Арно понял, что вовсе не многолетняя дружба и совместная работа связывают двоих согрупников. Вернее – не только. Когда люди спят вместе не первый день – это всегда заметно для окружающих, как бы они ни пытались скрыть. А они и не пытались, ничего не пряча, но и не выставляя напоказ. Тилль не понравился ему сразу, целиком и в деталях. Его чрезмерная вдумчивость и внимание к несущественным мелочам, как в делах, так и в быту, выводила из себя. Жиро безмерно удивляло, как живой и непосредственный Рихард может мирно уживаться с немногословным и нудным Линдеманном. Как в воду глядел. Перво-наперво Тилль наотрез отказался петь. «Если бы я знал, зачем ты меня зовёшь, я ни за что не приехал бы!» – рявкнул Линдеманн прямо в лицо обескураженному таким поворотом дел Круспе. В отличие от смолчавшего Рихарда Арно тут же ляпнул: «Вот и катись!» – но, увидев растерянность и всё ту же беззащитность в глазах Рихарда, предпочёл заткнуться и не продолжать. Музыку он тоже забраковал, критикуя своего любовника нещадно и по большей части незаслуженно. Однако Жиро предпочитал теперь не лезть на рожон, потому что все разногласия на почве творческого процесса у этой парочки неминуемо скатывались на взаимные личные обвинения во всех смертных грехах. А в такие разборки лучше было не встревать. Рихард потом долго и подробно пытался объяснить всем, кто хотел его слушать, что Тилль ненавидит Америку, «болеет» за Раммштайн и боится, что Круспе увлечётся своим новым проектом и забросит группу или отсутствие успеха у Эмигрейт подкосит его окончательно. Да много за что переживал Тилль по словам Рихарда. Арно мог бы во всех деталях объяснить ему, чего именно боится его драгоценный Тилль. А боялся он, по мнению Жиро, только одного: Круспе добьется оглушительного успеха в Америке и забросит Раммштайн окончательно, а вместе с ним и самого Линдеманна до кучи. Но Арно почему-то этого не делал. Больше всего его бесило сейчас, что оба скандалиста за стеной предпочитали ругаться исключительно на английском языке. Немцы – вот и ругались бы по-немецки. Благодаря этой языковой практике ни Микко, ни Джо в студии не появлялись уже четвёртый день, а Мозер отсиживался где-то в других студиях, благо дел у него и без Круспе было по горло. Забегала иногда только не в меру энергичная Марго, осоловело-плотоядным взглядом косясь на Рихарда. Арно было чисто по-человечески жаль бедняжку. Неужели она ничего не замечала и не понимала, что ловить ей здесь нечего? По мнению Арно Круспе не нуждался в том, чтобы ебать кого-нибудь самому, поэтому в его жизни и присутствовал Линдеманн. В интимные подробности их отношений он не вдавался, однако безошибочно чувствовал, кто в этой паре нижний. Наконец за стеной что-то грохнуло, стукнуло, и послышались тяжёлые удаляющиеся шаги. Француз затушил сигарету и констатировал про себя, что очередной, как бы рабочий, день закончился. Он встал с жёсткого дивана, поморщился и потянулся, хрустнув суставами. Ещё парочка таких «рабочих» дней, и он окончательно отсидит свою костлявую задницу на этом шедевре современного мебельного дизайна. Неожиданно распахнулась межкомнатная дверь, и на пороге появился Рихард. Он даже рот открыл от изумления, а следом тут же залился слабым румянцем, стушевавшись окончательно. Арно, расхаживающий по комнате, вначале не понял, откуда такая гамма чувств, но Круспе, стянув с себя спортивную куртку и устало опустившись на стул, полувопросительно, полуутвердительно произнёс: – Ты всё слышал... Арно задумчиво потрогал языком острый край зуба во рту. Сказать ему, что сидел в наушниках, получая удовольствие от чужой музыки, взамен того, чтобы играть свою, и не слышал этого бардака? Да к чёрту, надоело всё. – Да, слышал. Можешь не извиняться, бывает. Подошёл ближе, опустил узкие ладони на сведённые в напряжении плечи Круспе и спокойно произнёс: – Тебе нужно расслабиться, сядь ровно, – и с силой нажал большими пальцами чуть ниже основания шеи. Рихард поморщился, закрывая глаза, чувствуя, как растеклось по мышцам тепло от уверенно-точных движений гибких пальцев. Мелкие щекочущие мурашки сбегали по предплечьям, оседали дрожью где-то в низу позвоночника, а Арно продолжал разминать его плечи почти профессионально. Он провёл подушечками пальцев по шее, поочерёдно скользя по позвонкам, как следует, прижал две точки в основании черепа, массируя аккуратно, чтобы не причинить боли. Рихард окончательно расслабился, откинувшись назад, и даже не заметил, что в банальный массаж добавились мимолетные, ласкающие прикосновения. Жиро отчётливо понимал, что, не появись на горизонте Линдеманн, он так бы и сидел, обдумывая до бесконечности – хочется ли ему уложить Рихарда или нет. Однако появление теоретического соперника вызвало в нём чувство азарта, и теперь Арно точно знал, чего и как он хотел. Наклонившись к самому уху Круспе, он вкрадчиво произнёс: – Послушай, Рич, а зачем тебе Линдеманн сдался? – его рука в этот момент мягко поглаживала затылок Рихарда, и того мгновенно накрыло ощущение двусмысленности вопроса француза. И не успел он ответить, как Арно продолжил: – Ты вполне мог бы спеть сам, кстати. Круспе стало неудобно, и он поёжился. Коллега ему об одном толковал, а в голове у него в это время творилось чёрти что. – Я понимаю, что для тебя важно его мнение и участие, но ты не должен расстраиваться и опускать руки из-за того, что кого-то не устраивает твоя личная деятельность. – Длинные пальцы профессионального музыканта продолжали тем временем поглаживать широкие плечи, всё чаще ныряя за ворот майки и, как бы невзначай, задерживаясь на обнажённой коже. – Ты должен понять, что важно именно для тебя, чего ты хочешь сам. И двигаться вперёд в этом направлении, не оглядываясь в прошлое, каким бы тёплым и уютным это прошлое не казалось. Круспе слушал Арно и уверялся, что тот прав, прав во всём. Но ему так хотелось этого будущего и нового именно для себя с Тиллем. Бессмысленно было спрашивать, кто виноват, если сам Тилль этого или не понимал, или не хотел. Арно сжал плечи Рихарда, потянул его на себя, прижав колено к пояснице, и несколько раз с силой дёрнул. Послышался лёгкий хруст, Круспе ойкнул. Жиро криво ухмыльнулся, но отходить не спешил, продолжая порхать пальцами по выступающим позвонкам. – Давай попробуем, – шепнул он, наклонившись к другому уху, и снова Рихарда накрыло невесомое ощущение двусмысленного подтекста уговоров Арно. – Я найду тебе репетитора по вокалу, у меня есть знакомые. Это будет недолго и нетрудно. Круспе шевельнул плечами, сбрасывая с себя его цепкие пальцы, и оглянулся на стоящего сзади мужчину. – Ты уверен в том, что говоришь? Арно спокойно посмотрел на него сверху вниз: – Я помогу тебе, всегда и во всём.

***

Тилль в сотый раз мерил широкими шагами просторную гостиную дома, не уставая спрашивать себя, что он здесь вообще делал. Рихард уже давно носился с идеями насчёт американского сайд-проекта, днями и ночами напролёт доставая Линдеманна своими грандиозными планами. Забыв упомянуть только о том, что ему, Тиллю, уготовано было центральное место в этих планах. Вероятно, поставив его перед фактом, Круспе хотел провернуть тот же фокус, что и с Раммштайн: «Ты будешь петь и точка, возражения не принимаются, а там хоть трава не расти». Но Рихард как-то подзабыл, что время шло, а люди имели свойство меняться. И если в далёком девяносто четвёртом году сугубо деревенский увалень, стеснительный и неуклюжий, дал себя уговорить на немыслимую авантюру, то теперешний, состоявшийся и уверенный в себе, мужчина будет возражать и сомневаться. Да, Тилль понимал, насколько всё это важно для Рихарда, но ему категорически не хотелось подписываться на неизвестно что. Он терпеть не мог Америку, его душила атмосфера незнакомых мест, где он был совершенно чужим. Круспе же чувствовал себя как рыба в воде среди посторонних людей, открыто красуясь и впитывая, как губка, всё новое, жадно и с охотой выбирая лучшее для себя. Он здорово умел это делать, и Тилль всегда восхищался таким, если можно было так выразиться, талантом Рихарда. Но ему самому нигде так хорошо не жилось и не работалось, как на родине. Ему просто хотелось отдохнуть. Несколько лет бесконечных концертов, два записанных подряд альбома, пусть и с наработанным ранее материалом – устали ребята, замучился и он сам. А неугомонный Рихард тянул его за собой в свой проект, обещая дальнейшее развитие и радужную перспективу. Вдобавок ко всему, приехав в Нью-Йорк, Линдеманн обнаружил возле Рихарда чёртова француза, которого невзлюбил до белых глаз сразу, во время первой же встречи. По мнению Тилля хитрый и расчётливый Жиро тянул его любовника в свою сторону, настраивая если не против него, Тилля, лично, то против всего, что тот знал и любил до сих пор. Линдеманн даже понять не мог, откуда в нём взялась эта моментальная неприязнь. Знавал он когда-то давно, в умершем вместе с ГДР прошлом, такого же уверенного в своей правоте гражданина с таким же жгучим взглядом глубоко посаженных глаз и упрямо вздёрнутым коротким носом. Это был Алёша Ромпе, вечно молодой и бесшабашный панк, весело игравший в людей и в жизнь, но проигравший в итоге и то, и другое. Вот только Арно Жиро точно знал, что делает, и проигрывать не собирался. Это Тилль видел по его глазам, смотрящим на него с непередаваемым превосходством и высокомерием. Он напоминал Тиллю огромного мохнатого паука, беспрестанно шевелящего длинными лапами в своём углу, медленно, но верно подтягивающего на паутине мнимой поддержки и уговоров погруженного с головой в своё творчество Рихарда. И у Линдеманна опускались руки от бессилия что-либо противопоставить этому умному интригану.

***

Хлопнула входная дверь, Круспе быстро прошёл в комнату, с размаху швырнув ключи на столик. Остановился посередине комнаты, вопросительно глядя на Тилля. – Ну, что? Что мне ещё сделать, чтобы убедить тебя помочь мне? – Рихард с горечью смотрел на Тилля, с ужасом осознавая, что их отношения уже почти рассыпались, как карточный домик. Мгновенно и вдрызг. – Чего ты от меня хочешь, Рих? – Линдеманн всё понимал, не хуже Круспе, но остановиться уже не мог. – Я тебе уже сказал – петь я не буду. Он тяжело вздохнул и уселся на диван, чувствуя себя столетним старцем. – Мне не нравится здесь, ты же знаешь, – продолжил Тилль уже спокойнее, – я не люблю Нью-Йорк, я не люблю Америку, меня не устраивает твоё окружение... – Какое «моё окружение»? – запальчиво перебил его Рихард. – Если ты имеешь в виду Арно, то он здорово меня поддерживает и очень хочет помочь. – Да выебать он тебя хочет, Рих! Я просто поражаюсь, как ты поглупел с возрастом, не замечаешь очевидных вещей! – Тилль всё-таки не выдержал, и его снова понесло в скандал, с криками и оскорблениями. – Ах, вот оно в чём дело! А я-то, дурак, никак не пойму, почему ты бесишься! – Круспе аж затрясло от злости. Получалось, что банальная ревность полностью застила его любовнику глаза – он ни о чём другом попросту и думать не мог. – Вот уж не знал, что тебя так задевает чьё-то внимание, проявленное ко мне. – Рихард не поверил ни единому слову Тилля, посчитав их лишь способом задеть его больнее. – Давай прекратим ругаться, – неожиданно мягко сказал он, присаживаясь рядом и обнимая Линдеманна, скукожившегося на краешке дивана. – Перестань мучить меня и себя, ну же, Тилль! Круспе ластился и лез под одежду, зацеловывая шею и потираясь кончиком носа о щетинистую щёку. Линдеманн едва успел перехватить его руку, нырнувшую к молнии на ширинке. Он не планировал заканчивать скандал таким способом, но ничего не мог поделать с моментально вспыхнувшим возбуждением. Рихард всегда знал, чем его победить сию секунду, а Тилль вёлся незамедлительно, сдаваясь целиком и полностью. Но не сегодня. Что-то мешало привычному для него желанию, мешало отдаться знакомым ласкам любимых рук. Тугой ком накопившихся обид застрял глубоко за грудиной, не было обычного стремления с нежностью отвечать Рихарду на его приставания. В результате он сделал то, что сделал, чтобы потом, позже, десять раз пожалеть об этом. Тилль сбросил с себя уже оседлавшего его колени в порыве страсти Круспе, рывком стянул с него джинсы и развернул к себе спиной. Резко нагнул несопротивляющееся тело и грубо провёл ладонью по промежности. Рихард дёрнулся от неожиданности и боли, но Тилль не отпускал его, быстро избавляясь от своей одежды. Задрал на нём майку, полуукусами-полупоцелуями пройдясь по обнажённой спине. Не заморачиваясь со смазкой и прочими премудростями, смочил слюной член и, едва раздвинув большими пальцами тугою тесноту, толкнулся не глядя в горячее тело. Рихард коротко и протестующе вскрикнул, завертевшись под ним, но Тилль уже не мог остановиться. Удерживая любовника за бёдра, он входил в него сильными, размашистыми толчками, не давая вздохнуть и расслабиться. Всё глубже и яростнее, словно мстя за несуществующее невнимание, отстранённость и желание получить от него, Тилля, всё то, что Рихард по своей воле отдавать ему не хотел, прикрываясь, как всегда, сексом, разговорами и непониманием. Всё закончилось, не успев начаться. Линдеманн задохнулся хлёсткой волной неожиданно быстрого оргазма, упершись лбом во вздрагивающую спину Рихарда, не заботясь о его желаниях и облегчении. Точно так же, как сам Круспе никогда не считался с ним. Уже стоя под душем, Тилль никак не мог отделаться от чувства вины. Зачем он так с ним поступил? Внутри тут же вскинула голову привычная жалость и желание извиняться, но Тилль лишь стиснул крепче зубы. Не будет он снова стелиться перед Рихардом, пусть уяснит себе, в конце концов, что он, Тилль, тоже может быть жёстким и жестоким. А Круспе полночи глядел в потолок, едва заметный в темноте спальни, и никак не мог понять, где он просчитался, когда и в какой момент всё вокруг стало таким зыбким и непонятным. Он не ожидал такого от Тилля. Поддавшись и подставившись ему, Рихард хотел лишь одного – дать понять, что всё по-прежнему – и ожидал хоть какой-то отдачи. Не получилось. Не вышло. И винить в этом приходилось только самого себя.