Это всегда важно.

Шерлоку шестнадцать, а Майкрофту двадцать два. Первый заканчивает школу, а второй - магистратуру Кэмбриджа. Старший Холмс лежит на животе на кровати, скрестив ступни на подушке позади себя и, обложившись книгами и конспектами, уже второй час остервенело пишет, постоянно зачеркивая и переправляя, сминая листки и коверкая слова. Ручка скрипит по бумаге, выводя эгоистично-витиеватым почерком уже избитые, истершиеся от времени слова, комкая их в неуклюжие, научные предложения и фразы, которые звучат предельно сухо, немного надтреснуто, как кашель умирающего от туберкулеза. Хочется быть оригинальным, хочется выделиться, чтобы речь запомнили, чтобы потом цитировали или хотя бы изредка вспоминали…у каждого свои слабости, а за его спиной уже развернуло свои огромные вороного цвета с фиолетовым отблеском крылья тщеславие, надежно скрывая от остального мира, полного одинаково-пустых и совершенно в степени абсолюта глупых людей. Логично, что они требуют доказательства знаний, проверяют на прочность, щупают, потому что не могут поверить в существование тебя. По комнате проходится легкий шорох, почти невесомый, лишь полуощутимое дуновение сквознячка от открывшейся и тут же захлопнувшейся двери, принесшей за собой чье-то присутствие. На секунду ровные, многоуровневые строчки расплываются перед глазами, а прежняя концентрация сбивается, возвращая в реальный мир, где его ожидает гость, которого он прекрасно знает, но совершенно не представляет, зачем ему понадобилось здесь быть. Мягкие, крадущиеся шаги, и кровать слегка прогибается под тяжестью чужого, теплого тела, сбивая хаотично разбросанные листочки в кучу с правой стороны. И тишина длиной почти в год, столь звенящая и натянутая до предела, наконец-то лопается скрипичной струной, оседая осадком из лишенных прелюдий извинения слов. - Майки, мне скучно... - изящные губы в форме лука капризно тянут гласную, проходясь по краешку уха теплым ветерком дыхания и по спине холодком тысячи крошечных игл, пытающихся вырваться из-под кожи. Вот так просто и обычно, как будто ничего не было и быть просто не могло. Ручка почти дрогнула в пальцах, еще бы секунда, еще бы один вдох, и это бы случилось… Просто не обращать внимания нельзя. Откликнуться – значит проиграть окончательно. Капитуляция – это не то понятие, которое следует оставлять в собственном лексиконе, но… - И что я должен делать? – …он проигрывает. В этот раз так же, как и в прошлый, в позапрошлый и в еще тысячу раз, бывших до и тех, что будут после. Только одному человеку в этом мире позволено играючи забирать любую победу из его рук, как в свое время забирал мятный шоколад в ярком фантике. - Поиграй со мной, – тонкие, нервные пальцы пробегаются по шее, очерчивают контур подбородка и, последний раз мазнув по плечу, пытаются вытянуть ручку из уставшей от долгого письма руки. - Ты уже большой мальчик, можешь поиграть у себя, – последняя попытка сопротивления перед чем-то совершенно неизбежным. - Я не могу поиграть у себя, потому что моя любимая игрушка сейчас находится здесь, – он ложится рядом, опуская голову на его недописанную речь, надежно закрывая ее копной темного, вьющегося шелка. Легкий хруст сминаемой бумаги сообщает о том, что, кажется, текст придется переписывать еще раз набело. Ну и черт с ним, это не важнее. Не важнее длинных, немного шершавых на подушечках, прохладных пальцев, касающихся чуть небритой щеки, не важнее хрупкого, обманчиво-тонкого, еще немного подростково-угловатого тела в темно-синей футболке, не важнее этих впервые сказанных за все время молчания слов, не важнее внимательных, миндалевидных глаз цвета небесной акварели, так похожих на его собственные, но более темные. Майкрофту досталась внешность отца, а Шерлоку – матери, потому первый выглядит жестче и старше своих лет, а второй слишком инфантилен для собственного настоящего возраста. Почти ангельское в своей неправильности лицо, слишком невинное на первый взгляд, слишком честное на второй и слишком открытое на третий. Все слишком, а люди как всегда слепы, чтобы разглядеть то, что под ним кроется. Природа разломила характер спелым, ароматным, запретным плодом познания на две равные половины, отличающиеся друг от друга лишь цветом кожуры, в которую он был облачен прежде, разделив их между братьями, чтобы каждому досталось одно и то же, но в разных обличьях. Майкрофт это точно знает…и поэтому отчаянно старается стать другим. А мягкие, розовые створки губ уже разомкнулись, призывая к нарушению того, чего не было изначально, о чем знают только они двое и больше никто в этом мире. Майкрофт наклоняется ниже и смыкает свои губы в поцелуе, далеко не братском и отчаянно неправильном, но таком сладком, почти до боли в сердце, вокруг которого лопается наконец-то обруч недосказанности и канувшей в Лету ссоры. Для него нет понятий “правильно-неправильно”, есть только “важно” и “не важно”. Сейчас есть только Шерлок, а значит только “важно”. Впрочем, как и всегда. От него пахнет мятным шоколадом, крепким чаем, мужским шампунем с классической парфюмерной отдушкой пачули, больше напоминающей бренди, и едва-едва различимой ноткой табака. - Опять курил, – зачем спрашивать, когда это и так очевидно. Чуть припухшие, покрасневшие после поцелуя губы растягиваются в улыбку, обнажая одним уголком ряд белых зубов. - Не тебе читать мне нотации, – уверенный словесный выпад, больше похожий на удар рапиры. - А если я скажу об этом маме? – никогда не сдаваться, тем более в самом начале. - Ты сам знаешь, что не скажешь. Сигареты были твои. - Ты еще и воруешь? - Одалживаю. Так это называется у нормальных людей. - И после этого ты говоришь, что ненавидишь мою беспринципность? - Ненавижу. Люто и бешено. – Туше. Тонкие руки смыкаются на его шее сзади, притягивая ближе к себе, увлекая в новый поцелуй, еще более долгий, еще более нежный. - Я запер комнату, – сбито выдыхает в губы. - К вопросу о беспринципности, – ладони поддерживают худое тело под лопатки, не желая отпускать, несколько книг с грохотом сваливаются с кровати. - Это не важно. И как всегда совершенно прав. Сейчас это неважно, когда есть возможность прижаться к живому теплу, вдохнуть знакомый запах, иметь возможность говорить и слушать, что говорят в ответ. Возможно есть смысл в очередной раз пообещать себе, что та ссора была последней, но не хочется ошибаться в долгосрочной перспективе, потому что они слишком хорошо знают друг друга. В дверь громко стучат, приглашая на обед. И не остается ничего другого, кроме как вздохнуть, отпустив друг друга, и покорно слезть с кровати, натягивая на лица выражения привычного равнодушия и напускной незаинтересованности. У них странные отношения, не похожие ни на что в этом мире. Они слишком далекие друг от друга для братьев. И слишком близкие для того, чтобы это можно было назвать родственной связью. Оно просто есть так, как есть, тривиально, но со своей особенностью. Перед тем как выйти из комнаты, Майкрофт ненадолго сжимает плечо стоящего спиной к нему Шерлока, чуть стискивает пальцы, ощущая выступающий контур ключицы, а затем, когда костяшек касаются прохладные подушечки, отпускает, поворачивая ручку двери и пропуская брата вперед.