Это всегда важно.

Шерлоку еще двадцать, а Майкрофт встречает свой уже двадцать седьмой день рождения в больничной палате. За окном хлещет дождь, намереваясь разбить стекло полутемной комнатушки к чертовой матери. Приборы ритмично пищат, сообщая, что все нормально…по крайней мере настолько, насколько оно может быть. Он сидит не шевелясь на стуле уже, кажется, часов двенадцать, остекленело вглядываясь в худое, бледное, скуластое лицо с глубокими тенями под закрытыми глазами. Черные ресницы слегка дрожат, а кислородная маска немного потеет при каждом слабом выдохе. У Шерлока передоз. Если бы Майкрофт пришел на пять минут позже – было бы уже поздно. Нет, уже поздно. Надо было прийти хотя бы на год раньше. Сгибы локтей покрыты сеткой темно-синих, “уставших” вен с еще незажившими следами уколов. Капельница, подведенная к одной из тонких, почти прозрачных рук, мерно постукивает каплями жидкости, вливая в тело физраствор и глюкозу, чтобы поддержать в нем хоть какое-то подобие слабой жизнедеятельности. После такой дозы простые люди не выживают. Хорошо, что Шерлок к ним не относится. Плохо, что он сам это прекрасно знает. Потому каждый раз, при каждом удобном случае подвергает свое тело опасным экспериментам, вечно ходя по тончайшей грани от точки жизни до точки смерти и обратно. Вчера что-то пошло не так, потому равновесие потерялось где-то на середине, оборвав единственную ниточку моста. Майкрофту хочется орать, хочется биться головой о стену, хочется избить лежащее на койке неподвижное тело, хочется выть от боли, разрывающей внутри сердце, хочется отобрать и сжечь лицензию хмурого, усталого врача с пепельно-серыми волосами, сообщившего ему, что наркоманов, особенно таких как “нынешний пациент”, лечить бесполезно, а еще больше хочется проснуться от всего этого. Открыть глаза с утра в своей постели и осознать, что это был лишь сон. Один из глупых, страшных, но бесполезных кошмаров, которыми нас пугает наше подсознание… И вместо всего этого он просто сидит, неотрывно глядя на слабо пульсирующую под фарфорово-белой кожей венку на шее. - Ублюдок…что ж ты делаешь… - неожиданно срывается с губ слабый, свистящий, надтреснутый выдох, потому что сил уже почти не осталось, а он все равно не слышит, потому можно сейчас поддаться искушающей слабости потерять контроль над собой, хотя бы так, хотя бы одними словами… Тонкие пальцы правой руки, лежащие поверх голубого одеяла, слегка дергаются, а потом чуть дрожа сгибаются, оставляя лишь длинный средний и отставленный большой, складываясь в весьма и весьма известную, но не перестающую от этого быть крайне грубой фигуру. Шерлок открывает глаза и Майкрофт видит абсолютно лазурную, невероятно яркую, почти светящуюся газовой конфоркой радужку в окружении красных белков. Второй дрожащей рукой, из которой торчит трубка капельницы, он слегка отодвигает от лица кислородную маску и сухим, хриплым, совершенно не похожим на его собственный, голосом произносит: - Пошел ты, Майк. Майкрофту хочется броситься и обнять брата, зная, что тот скорее всего его в лучшем случае оттолкнет, а в худшем – укусит, но любую боль можно перетерпеть, кроме той, что сейчас бушует внутри. Он встает со стула, делает маленький шаг к кровати…но так и остается стоять. Кто сказал, что парализует только страх? Гордость в этом отношении более действенное чувство. - Ну и почему? – его голос спокоен, размерен, такой, какой и должен быть в общении с людьми. Со всеми людьми. И Шерлок не должен быть исключением. - Ты сам прекрасно знаешь, почему, – Шерлоку трудно управлять своими связками, но неожиданно накатившая злость придает ослабшему, истощенному организму сил. - И что же тебя не устраивает в твоей жизни, дорогой братец? Ты учишься в одном из лучших университетов страны, у тебя готово на будущее прекрасное место в парламенте, тебе… - Заткнись…Ты, тебя, тебе…А меня хоть раз кто-нибудь спросил, чего хочу я? Ты хоть раз поинтересовался, чего хочется мне? Ты мне не отец, Майкрофт. И не надо брать на себя его обязанности… - голос в конце срывается на хрип. Если бы сил было бы чуть побольше, в палате бы уже тряслись стены. - Если бы отец знал… - Не начинай. Не тебе читать мне нотации. Ты ничем не лучше меня, хотя старательно это отрицаешь. И открещиваешься от меня… Белая рубашка под шерстяным пиджаком становится удивительно тяжелый и в одночасье липкой от тихого, надломленного голоса. - С чего ты это взял? - Ты сам сказал это. Тогда в кабинете, когда тебя спросили, что тебе важнее – семья или карьера. Ты выбрал второе. Я – твоя семья, Майк. Я. И никто больше. Я все могу понять, но не это…и сними это чертово кольцо с пальца, иначе я сдеру его силой, – он делает попытку приподняться на кровати, но мышцы еще слабы, потому он лишь неуклюже ерзает чуть выше на подушках. - Так вся эта клоунада из-за этого? Из-за моей женитьбы на Элизабет? – Майкрофт сдерживает себя из последних сил, чтобы не послушать брата и не сорвать с безымянного пальца правой руки так жгущее его золотое кольцо, которому нет и месяца. - Женитьба? Это так теперь называется политическая, юридически узаконенная проституция? Ниже пасть уже, по-моему, просто невозможно. Если эту идиотку ты и смог обмануть, то не меня. И, знаешь, Майк, мы с тобой действительно разные, можешь собой гордиться. Ты этого добился. Что дальше будешь делать для построения своей карьеры в парламенте? Резать некрещеных младенцев? Взрывать самолеты с людьми? Направлять ядерные бомбы на любую страну, чье правительство на очередном саммите посмеялось над твоим галстуком? Докуда дойдет твоя беспринципность? Мне ты готовишь ту же участь? Майкрофт понимает, что Шерлок прав. Каждая клетка его мозга кричит об этом, каждый нерв вытянут в струну, готовый порваться и послать к черту все то, к чему он так долго шел. Костяшки пальцев побелели, от того, как сильно он сжал кулаки. Он знает, что Шерлок это видит. Он знает, что пришло время поменяться местами и теперь он открытая книга для него. Он знает, что Шерлок знает все…Он знает и хочет совершенно другого, но уже не может остановиться. - Мои отношения с моей женой не должны тебя касаться, Шерлок. Это не твое дело. Для тебя я уже сделал все, что мог. И, если хочешь подыхать как собака на помойке – я не могу тебе в этом препятствовать, – он проходит мимо кровати, направляясь к выходу, но внезапно холодные, цепкие пальцы хватают его с неожиданной силой за предплечье. Майкрофт обхватывает ладонью тонкое запястье брата. Жест почти инстинктивный, почти такой же, как тогда в глубоком, полузабытом детстве, только сейчас это не скрепление союза…это его крах. - Ответь мне, Майк, неужели твоя карьера важнее… - он запинается, ищет подходящее слово, хочет спросить напрямик, но они же с братом одинаковые, потому облизывает сухие, потрескавшиеся губы и произносит, - всего остального? Ответь мне, иначе это все закончится прямо здесь. Майкрофт умеет думать. Он умеет это делать лучше всех остальных. Он всегда взвешивает свои решения, но сегодня за него говорит то, чему он поклялся в верности, чтобы быть другим, не таким, как остальные, и даже не таким, как тот, кто был для него всем. Сегодня он делает самую опрометчивую ошибку в своей жизни. - Все остальное для меня не важно… Контакт разрывается. Майкрофт уходит из палаты, накинув на плечи пальто и укрывшись под большим черным зонтом от желающего вылить на него все свое дождливое проклятье неба. Элизабет ждет его дома с пирогом, бокалом бренди и, возможно, парой-тройкой ее друзей, которых она почему-то считает общими. Ему хочется побыть в одиночестве, а еще лучше подумать над случившимся завтра, когда снова придет навестить брата. Он придет, он уже это знает, но пока еще не знает, что он увидит перед собой… Шерлок молча лежит в кровати, глядя в больничный потолок, разделенный на ровные квадраты. Он обещает себе жить. Жить дальше, пусть не как хочется, но как сможет. Героин был бесполезен, а все остальное оказалось неважным…