Это всегда важно.

Когда Шерлоку исполнилось тридцать, Майкрофт, малодушно вспоминая все то, чему учили в воскресной школе, молится, чтобы Джон Уотсон, пришедший к нему и обвинивший в непреднамеренном сговоре с Мориарти, ошибся. Вокруг Шерлока усилено наблюдение. Его люди тихо и незаметно охраняют младшего брата лучше, чем охраняют саму Королеву, но… Даже самые сильные мира сего иногда становятся удивительно слабыми перед чем-то непреодолимым, тем, что обычные люди называют судьбой. Она приходит к нему в “Диоген” в облике инспектора Грегори Лестрейда. Лестрейд мнется на пороге кабинета еще пару секунд, а затем проходит внутрь, глядя внимательно, снизу вверх из-за небольшой разницы в росте, протягивает ему белую, немного мятую коробку без опознавательных знаков. - Мы пока проводим расследование и, чисто теоретически, это считается уликой, но…я подумал, что для тебя это будет важно, – он дожидается, когда твердые пальцы сомкнутся на картоне с другой стороны и уже после этого отпускает, убирая ладонь в карман брюк. Майкрофт кажется ему застывшей мраморной статуей печального ангела, которую обычно водружают над могилой особенно безутешные и любящие родственники, не хватает только распростертых крыльев за спиной. Чуть подрагивающие руки открывают мягкую крышку из прессованной бумаги и…от былой самоуверенности и гордого всемогущества не остается и следа. Всегда разведенные в стороны плечи опустились и согнулись, как будто уменьшая его в размере, а глубокая печаль, опустившаяся тенью на лицо, в одночасье состарила его, погасив привычные искорки в глазах, проявляя все усталые морщины. Перед Лестрейдом стояло уже не все британское правительство во плоти, а обычный, убитый горем человек. Пустая коробка падает на ковер, а пальцы до побелевших от напряжения костяшек сжимают тонкий кашемир вязаного темно-синего шарфа, все еще слегка пахнущего привычным коньячным пачули и мятным шоколадом. Он едва сдерживается, чтобы не поднести шарф к носу и не вдохнуть такой родной запах. - Майк, еще ничего не закончено…следствие идет полным ходом. И ты, и я... мы оба знаем, что Шерлок… - бормочет Лестрейд, пытаясь словами хоть как-то отвлечь старшего Холмса от куска ткани в его руках, грешным делом думая, что зря его принес сюда. - Не надо, Грег… - обрывает его на полуслове привычно твердый, но какой-то глухой сейчас голос. - Я буду держать тебя в курсе…если…если что-то я могу сделать, если что-то понадобится… - Я хочу побыть один, – Он ни разу так и не поднял глаза на своего собеседника, и Лестрейд понимает, что сейчас лучше всего действительно уйти. Майкрофт чувствует прикосновение к своему плечу, а может ему просто кажется, и слышит отдаляющиеся мягкие шаги. Он не знает, сколько прошло времени с того момента, как инспектор ушел, не знает, сколько он так простоял на середине комнаты, не знает, день сейчас или ночь, не знает, сегодня это еще или уже завтра…Он не знает ничего, кроме того, что у него в руках вещь Шерлока. Это – последний оплот реальности в этом безумной, бешеном мире, где старшему брату приходится переживать смерть младшего. В один момент ноги подкашиваются, и он падает в так удачно подвернувшееся кресло, стукнувшись рукой о подлокотник, но даже не почувствовав боли. Он впервые в жизни ощущает свою полную и окончательную беспомощность, настолько парализующую, что даже для того, чтобы моргнуть, надо приложить невероятные усилия и всю силу воли, которая пока еще осталась в этом теле. Внутри как будто взорвалась ядерная бомба, сметя на своем пути все кирпичные стены, что так долго и упорно выстраивались годами, оставив после себя лишь радиоактивно жгущий мозг отголосок именем “Шерлок”. Он не знает, пронеслась ли во время падения у Шерлока перед глазами вся его жизнь, но у Майкрофта она сейчас пронеслась точно. Все, от самого первого взгляда внимательный голубых глаз до последней встречи в гостиной на Бейкер Стрит 221b, когда Шерлок, пребывая в на редкость благодушном настроении, играл для него на скрипке, хотя безбожно врал, что делает это исключительно для себя. Сейчас хочется пожалеть о том, что не успел сказать, о том, что нужно было сделать, как себя повести, но…все было сказано…даже чересчур многое, то, что и отодвинуло их навсегда друг от друга, сделав почти чужими. Ссора длиной в десяток лет с временными затишьями перед более едкими колкостями и издевками в адрес друг друга. - Прости меня… - шепчут сухие губы, зарываясь в тонкую, шерстяную ткань, – Если бы я мог…если бы ты слышал…Шерлок, прости меня… И когда тишина становится совершенно оглушающей, когда купол вакуумного горя отрезает от всего окружающего мира…непривычно громко, непозволительно ярко, чертовски визгливо и отчаянно больно для стиснутой мигренью головы раздается трель мобильного телефона, возвещающая о приходе смс. Не осознавая что делает, почти машинально, Майкрофт берет в руки прямоугольник мобильного телефона, смотрит на дисплей…и сердце пропускает сразу три или четыре удара. На дисплее без лишней подписи, без опознавательных знаков, без определившегося привычными черными буквами телефонного номера, без вечных прелюдий извинений, сухо и лаконично, совершенно обыденно красовалась строчка: “Я жив, если тебе это важно.” Майкрофт готов продать сейчас душу первому встречному дьяволу, лишь бы это сообщение действительно оказалось правдой, а не галлюцинацией его кипящего мозга. Слова облегчения вырываются из его уст отборной бранью, а дрожащие, скользящие по клавишам, мокрые пальцы уже строчат совершенно другое. “Где я могу тебя увидеть?” Ответ приходит меньше, чем через минуту. “14 октября. Через 2 часа.” Майкрофту не надо объяснять содержание этого сообщения. Он сам прекрасно помнит, что было четырнадцатого октября двадцать с лишним лет назад. В Парке Святого Джеймса сегодня пусто и невероятно тихо для буднего весеннего вечера. Людей почти нет, но это и к лучшему. Гравий шуршит под подошвами кожаных ботинок, а глаза до боли в висках вглядываются по сторонам, стараясь не упустить ни единого знака. Впереди маячит знакомая скамейка, на которой он и семилетний Шерлок смотрели на людей, “открывая их секреты”. Шерлок стоит неподалеку. На нем мешковатые джинсы, перехваченные широким ремнем с пряжкой-подковой, толстовка с капюшоном, надетым на голову, кожаная куртка и темные очки, прикрывающие глаза больше от прохожих людей, нежели от слабого вечернего лондонского солнца. Он замечает Майкрофта еще до того, как тот узнает в долговязом инди-подростке Шерлока. Когда расстояние между ними сокращается до десяти шагов, Шерлок неожиданно видит на шее Майкрофта свой синий шарф, который пришлось бросить вместе с остальной верхней одеждой. Кривая полуулыбка на лице старшего. Недоумение, смешанное с жалостью на лице младшего… Шерлок снимает и убирает в карман куртки темные очки. Несколько минут они молча смотрят друг на друга, а потом Майкрофт подходит к нему вплотную, снимает с себя шарф и, как в детстве, завязывает его классическим галстучным узлом на длинной, белой теплой шее младшего брата. Эта весна выдалась холодной…но не для них. Мягкая ладонь старшего ложится на щеку младшего и вместо всех слов возможных звучит только одна фраза… - Для меня это всегда важно. И только сейчас, спустя столько лет, ледяная стена ругани, недоверия, колкостей и абсолютно бессмысленной вражды с грохотом падает. Майкрофт обнимает Шерлока, чувствуя, как длинные пальцы до боли впиваются в его лопатки, а теплое дыхание опаляет кожу на шее, и по его щеке из уголка глаза скатывается, оставляя длинную влажную дорожку, слеза. Они стоят, уткнувшись друг в друга, одним единственным объятием выражая все то, что так давно нужно было сказать, но почему-то не находилось времени или сил задушить гордость. Майкрофт потом подумает о том, что делать дальше. Сейчас же Шерлок жив, а остальное – неважно.