Lavinia Rising

Но что же ты молчишь? - Увы! Ручей горячей алой крови, Как водомет под ветром, то встает, То падает меж уст окровавленных Вслед за дыханьем сладостным твоим. Тебя Терей, знать, некий обесчестил, Язык отняв, чтоб выдать не могла. Ах, вот, стыдясь, лицо ты отвращаешь. О, несмотря на всю потерю крови, Из трех отверстий бьющей, как из труб, Оно зарделось, словно лик Титана, Когда столкнется с облаками он. Отвечу ль за тебя? Скажу ль - то правда? О, если б сердце знать твое, знать зверя. Чтоб душу облегчить, прокляв его! Как печь закрытая, немое горе Сжигает в пепел сердце, где живет. — Маркус Лавинии Шекспир, «Печальнейшая римская трагедия о Тите Андронике», акт 2, сцена 4, строчки 21-38

Один час спустя. Когда повязку со рта Билли сняли, первое, что он сказал, было: — Бинты на вкус как дерьмо, — его голос был хриплым, грубым, тихим шёпотом. Врач моргнул несколько раз в удивлении. Мама Билли Джо прошипела: — Билли! — удивлённым, смущённым шёпотом. Майк заглушил смешок рукавом кофты, смаргивая слёзы. Второе, что он сказал, было: — Я не вернусь в этот дом. — Всё хорошо, дорогой, — сказала Олли, погладив сына по голове, — за ним пришла полиция. Он больше не причинит тебе вреда. Ох, милый, почему ты не рассказал мне?.. — в её глазах, так же, как и в глазах Майка, стояли слёзы, несмотря на их договор в коридоре. Билли посмотрел на мать: — Или я, или ты. И это не могла быть ты. Один день спустя. Полиция легко признала Брэда виновным. Психиатр сказал, что Билли Джо — просто чудо: он немного стыдился, немного грустил, немного боялся и немного злился — это значило, что он идёт на поправку. Он сказал врачам, где болит. Он рассказал полиции всё. Он сказал психиатрам все свои чувства, для него это не было сложно. У него не было мыслей о самоубийстве. Он хотел выздороветь. Он хотел двигаться дальше. Он хотел плакать, когда никто не видит. Одну неделю спустя. Без Билли настороже воровать пиво было сложной задачей, но у Майка с каждым днём получалось всё лучше. Он научился работать в «7-11» в одиночестве, проскакивая между полками с бутылкой пива в рюкзаке с со временем ставшими минимальными усилиями. — Где твой друг? — спросила кассирша, когда он оплачивал своё прикрытие — бутылку холодного чая, пачку чипсов и леденцы. Это была толстая, грузная женщина с тусклыми глазами и сальными волосами, которая заигрывала со всеми мужчинами младше сорока. Билли обычно заговаривал её, пока Майк грабил витрины. Майк безэмоционально улыбнулся. — Он заболел. — Ох, бедняжка, — проворковала она, — передай ему, что я надеюсь, что он скоро поправится. Он ушёл до того, как она могла вовлечь его в разговор. Он ушёл, не забрав сдачу, ушёл, думая: может, твой муж снова начнёт спать с тобой, теперь, когда он не может купить моего парня за двадцать баксов. В этом городе было семнадцать человек, которых напрямую ненавидел и около сотни — косвенно. Теперь Майк знал все имена. Знал все грехи каждого их них. Знал, кому нравилось иметь Билли на спине, кому — на всех четырёх, а кто предпочитал быстрый минет от молодого, прелестного ротика. Он знал, сколько стоил Билли Джо: в долларах и в джине, а иногда и в оплате долгов. Он знал, каким адом была жизнь Билли Джо в последние полтора года. Теперь Майк знал, что такое ненависть. Дорога домой без пустой болтовни казалась гораздо дольше. На полпути Майк пнул пустую банку из-под пива, думая, что она могла быть его, или Билли, или Брэда. Дом был закрыт, как всегда, но старое барное кресло было на месте. Майк вытащил его, поставил в кусты под окном своей спальни и залез внутрь без проблем. Он приземлился на не убывающую гору грязного белья. — Ты выглядишь мило в куче грязных носков, — подметил Билли Джо, поднимая взгляд с майковской копии собрания произведений Шекспира. Он свернулся на кровати Майка, греясь в лучах солнца и пачкая страницы «Печальнейшей римской трагедии о Тите Андронике» липкими от самокрутки пальцами. Он приподнялся на локте и поймал пачку леденцов, которую Майк кинул ему после пары грязных носков, брошенных, не глядя, в его сторону. — Надену эти на ночь, — предупредил его Майк. Билли скривил нос и поспешно скинул попавший в цель носок с кровати пачкой леденцов. — Фу, — ответил он, встряхивая пачку перед тем, как открыть её, — мне надо остерегаться инфекций, а это дерьмо явно не безопасно. — Ты мудак, — напомнил ему Майк и вскарабкался на кровать рядом со своим парнем. Билли улыбнулся, захлопнул книгу и откинулся на подушки. — Но ты ведь всё равно меня любишь? — Стал бы я воровать эту бутылку для тебя, если б не любил? — Майк с энтузиазмом расстегнул рюкзак и протянул ему украденное пиво перед тем, как растянуться на кровати рядом с ним. Билли выглядел хуже, чем неделю назад: заживая, синяки окрашивались с самые различные пугающие цвета, до сих пор были швы на его животе, зато шины с запястий сняли; теперь он проводил больше времени вне кровати. За каждой неудачей следовал шаг вперёд. Билли до сих пор просыпался в слезах по ночам, но в течение дня улыбался больше. Он не мог спать без Майка рядом с ним, но мог мирно дремать днём, пока Майк делал домашнюю работу в кровати. — Я не умер, — сказал он Майку, когда они снова поцеловались, — почему я не могу делать этого? — Он сунул леденец в рот, наполовину ложась сверху на Майка и пристально глядя на него. — Ты слишком зациклен, — сказал он, — давай не будем? Даже я не могу вспоминать об этом, а ты даже не начинай, — Майк подвинул своего парня, положив его голову себе на плечо, и сказал: — Извини… — оптимизм Билли почему-то только усилил печаль Майка.Он так издевался над тобой, а ты ободряешь меня? Билли засунул палец в нагрудный карман рубашки Майка, играясь с дырочкой для пуговицы. — Я злюсь, — тихо сказал Майк. — Я тоже, — голос Билли был даже мягче. — Я ненавижу их. — Я тоже. — Тюрьма слишком хороша для него. Билли пожал плечами: — Педофилов насилуют в тюрьме. — Я бы лучше посмотрел, как ты убиваешь его. — Я не хочу, — мягко сказал Билли, прижимаясь носом к плечу Майка. На момент, только единственный момент, страх прозвенел в его голосе. — Я просто хотел, чтобы он исчез — и он исчез. Я хотел, чтобы это прекратилось — это и случилось. Я не хотел умирать — и я не умер. Я истратил все три своих желания. — Как ты можешь просто отпустить это?.. — Я не отпустил, — сказал Билли, — поверь мне. А потом он поцеловал Майка, улыбнулся и сказал: — Пиво скоро будет тёплым. Один месяц спустя. — Тебе не обязательно делать это, дорогой… — Я знаю, — сказал Билли, — встретимся здесь через час. Затем он захлопнул дверь машины матери и направился к бетонным ступеням тюрьмы. Комнаты для посещения пахли дезинфицирующим средством и парами из кухни, находящейся под ними. Билли Джо передал свой паспорт охраннику в униформе за пуленепробиваемым стеклом, заполнил заявление и начал терпеливо ждать на металлическом сидении. Он сел рядом с матерью с лицом, покрытым оспинами, с двумя неугомонными детьми, напротив толстой испанки с едва видной щетиной. — Здесь заключён педофил, — сказал он матери, — не стоит брать с собой детей в следующий раз. Она отодвинулась на дальнюю скамейку. Билли Джо усмехнулся. Синяя дверь в виде решётки открылась с лязгом справа от него. Билли Джо повернул голову на звук и увидел нескольких офицеров, стоящих по сторонам двери. Они проверили его рот под языком и его карманы перед тем, как пустить в комнату для посещения. Билли Джо сел в конец длинных металлического стола и скамейки, выглядящих, будто стол для пикника, разделенный наполовину щитом из оргстекла. Охранник объяснил, что можно только обнять заключённого или прикоснуться к нему в начале и в конце пятнадцатиминутного посещения. Молодая мать и испанка сели далеко от него. Это было хорошо. Билли не хотел, чтобы они услышали лишнего. Брэд выглядел более маленьким в тюремной одежде и тапочках, ведомый охранником, в полтора раза выше его, но в его глазах появилась всё та же злость, когда он сел напротив Билли Джо. Живот Билли скрутило. В горле встал ком. Он не собирался воспользоваться услугой объятия. — Привет, Сучка, — голос Брэда был низкий, ядовитый. — Привет, папочка, — сказал Билли, — милые бабушкины тапочки. — Почему ты здесь? Билли Джо улыбнулся медленно, сладко и хитро, не смотря на то, что пульс стучал в висках. — Потому что ты скучал по мне. — Чертовски. — Я пью твой джин, — сказал ему Билли, сцепляя пальцы, чтобы они не тряслись, — я выкинул твою стойку с оружием и поставил в угол свой магнитофон. Я сижу в твоём кресле весь день, напиваясь в хлам, — глаза Брэда горели, костяшки побелели. — А иногда, — прошептал Билли, наклоняясь ближе в стеклу, — когда мама на работе, Майк приходит и трахает меня на твоей барной стойке. Он делает это реально жёстко, так, как делал это ты. Он тоже пьёт твой джин. Он пьёт его, трахая меня, или когда я отсасываю ему поле этого — после, Брэд, потому что я — именно та грязная шлюха, какой ты учил меня быть, — Билли осклабился, потому что ничто из этого не было правдой, но он знал по глазам Брэда, что под столом у него уже был каменный стояк. — Всё то, чего у тебя больше никогда не будет, — промурлыкал Билли, с намёком глядя через стол на молодую мать, чья рука была прижата к стеклу к руке её заключённого парня, — думаю, он получит супружеские визиты. Когда он будет трахать тебя, попытайся представить, как трахаешь её, если это поможет. — Ты труп, Сучка, — выдохнул Брэд, — мне плевать, если это займёт два десятилетия, но я выберусь отсюда, и когда я выйду, я убью тебя. Я разорву тебя на части изнутри этой ебаной отвёрткой. Я засуну её так глубоко, что ты, блять, подавишься ей, а потом, Сучка, я воткну её тебе в висок и буду ебать твой труп, пока он не сгниёт. Ты, блять, слышишь меня? Слышишь?! Билли покрылся холодным потом, но только мило улыбнулся: — Я буду знаменит к тому времени, — соврал он, — через двадцать пять лет я буду грёбаной рок-звездой, и моими телохранителями будут твои бывшие сокамерники. Я натравлю своих фанатов на тебя. Тебе же нравятся молодые, папочка, тебе понравится пара дюжин подростков с отвёртками. Мы отплатим тебе тем же, знаешь. И мы сделаем это лучше тебя, — он посмотрел на рот Брэда, — мы сможем уместить все двадцать швов. До того, как Брэд успел ответить ему, звонок прозвенел, и офицеры вошли, чтобы проводить заключённых обратно в их камеры. Двое из них обняли своих посетителей на прощание. Один из них рыкнул, когда Билли Джо послал ему воздушный поцелуй и пропел: — Не урони мыло, киска. На улице его вырвало в мусорку, после чего он выкурил сигарету до того, как машина его матери выехала на обочину. — Как всё прошло? — спросила она немного испуганно. — Нормально, — сказал Билли, — подбросишь меня до Майка по пути на работу?

***

В эту ночь он плакал часами в руках своего парня, говоря Майку, как ему было страшно, выслушивая утешения. Он позволил Майку погладить его по спине, по всё ещё болящим, но уже заживающим шрамам на животе. Он позволил Майку заняться с ним любовью, медленно и нежно, и поцеловать его на ночь.

***

Следующим утром солнце светило ярче обычного. Билли Джо знал, что это не игра его воображения, потому что Майк тоже видел это. — Просыпайся, малыш, — прошептал Майк ему в губы. И Билли проснулся. И Лавиния поднялась. Один год спустя. Они покрасили серый пикап в красный на девятнадцатый* день рождения Майка. Билли Джо, получивший допуск несколькими месяцами раньше, уже успел разбить машину матери о четыре забора и несколько декоративных изгородей, был ещё далек от получения прав. Майк был немного более успешен в этом деле, а его старшая сестра предложила заплатить за страховку. Билли продал пикап вместе с самокруткой Майку за два доллара. И они курили косяки, целовались, смотрели на ночное небо часами из багажника пикапа. — Знаешь что? — Билли задал вопрос после нескольких долгих, ленивых минут поцелуев, не ожидая ответа. — Мне нравится этот пикап. — Мне тоже, — Майк украл ещё один поцелуй. — Знаешь, что нам надо сделать? — прошептал Билли перед тем, как захватить губами его нижнюю губу. — Что? — промурлыкал Майк, его воображение пестрило вариантами. — Нам надо проехать мимо тюрьмы и показать этому засранцу задницу. Так они и сделали. И они смеялись. И теперь жизнь наладилась.