Lavinia Rising

Майк сидел в старом коричневом инвалидном кресле и смотрел на боль людей. Он видел хромающего рабочего, которому помогали идти двое мужчин в касках. Он видел мечущуюся во сне старушку, зовущую некую Мэри, которая, возможно, уже давно мертва. Он видел, как плакала маленькая девочка на руках матери, когда ей зашивали порез на руке. Майк наблюдал опухшими, уставшими глазами, как боль кружилась по приёмному отделению больницы — чужая боль, далёкая и незнакомая — и думал, каково это — любить их? Каково быть Мэри, или матерью, или друзьями рабочего? Он думал, их так же сложно любить сейчас, как любить Билли Джо? — Подождите, — продолжали говорить ему, — когда состояние будет стабильным, мы дадим знать. Майк ждал уже три часа, и каждая минута длилась, словно год. Где-то в этих стенах, в одном из длинных бежевых коридоров, его малышу причиняют боль. Он лежит в одной из этих комнат с трубками в руках и носу, а Майк не там и не держит его за руку. Каждый раз закрывая глаза, Майк видел его: изрезанного, с кровью, текущей из тринадцати ужасных швов на его рту. Он видел красные огни, отражающиеся в его испуганных глазах, и слово «СУЧКА», написанное кривыми, кровоточащими буквами. С закрытыми или открытыми глазами — Майк видел боль везде. Рабочий хромал. Старушка стонала. Майк комкал в руках пластмассовый стаканчик и пытался представить, как Билли выглядит, когда спит, пытался вспомнить его растянувшимся и дремлющим в лучах солнца, светящих через окно, через которые он обычно залезал. Билли, как кот на солнце, следовал за его лучами во сне и просыпался, когда они достигали края матраса. Он пытался мысленно удалиться от писка приборов и представить звук дыхания Билли — мягкий, равномерный ритм, который обычно аккомпанировал дневной домашней работе Майка. Он представлял, как пальцы Билли цепляются за постельное бельё, представлял ленивую улыбку, которую он всегда дарил Майку при пробуждении. «Мне снилось, что я сделал твою домашку по математике за тебя. Теперь закрой эту чёртову книгу и поцелуй меня». Он представлял вкус губ своего парня, вместо послевкусия обезболивающего. У Билли был вкус сигарет, коричной зубной пасты и чего-то сладкого, сочного, чего-то редкого, необъяснимого и вызывающего сильнейшую зависимость. Это был именно вкус Билли. И он был идеален. Это был любимый вкус Майка. А каково это — целовать кого-то с зашитым ртом? Они вынули нитки, — сказал себе Майк, — врачи вынули их и зашили порезы на его животе. Они заботятся о нём. С ним всё в порядке. Всё хорошо… — Майк не знал, верить себе или нет, он только хотел, чтобы это было правдой. — Они позаботились о моём колене. Они хорошо обращались со мной. Мне дали обезболивающее. Они позвонили моей маме и разрешили мне остаться здесь, пока она не придёт с работы. Мне дали еду, воду и одеяло. Они хорошо позаботились обо мне, значит, они также заботятся о нём. Они обязаны. Он мог говорить себе все эти вещи без конца, но это бы ничего не изменило. Майк не мог успокоиться, не зная наверняка. Он не мог терпеть мысль о том, что Билли один в этом месте. Он не мог понять, каково это, но он бы поменялся с ним местами. Он бы вырезал слово «сучка» на собственном животе, он бы зашил свой рот и истязал бы себя, только чтобы забрать это всё от Билли, хотя бы на несколько минут. — Мистер Притчард? Майк взглянул наверх. Перед ним, в четырёх футах, стояла маленькая, симпатичная медсестра с тёмными волосами. В её глазах было сомнение, не позволяющее надеяться на лучшее. — Да? — Ваш друг зовёт Вас. Майк почувствовал пульс в горле, а живот свело спазмом адреналина. — Он очнулся? С ним всё хорошо? Я могу увидеть его? Брюнетка слегка улыбнулась. — Он в сознании, — сказала она, обходя Майка и берясь за ручки инвалидного кресла, — я отвезу Вас к нему. В лифте она спросила: — Вы знаете, что с ним произошло? Майк покачал головой, теребя рукав заляпанного кровью свитера. — Я нашёл его таким. Вы до сих пор не сказали мне, он в порядке? — С ним всё будет хорошо. Его… сильно покалечили, но повреждения не опасны для жизни. Было странно слышать это. Майк боялся, что Билли умрёт от потери крови до того, как доберётся до больницы. — Люди — удивительные создания, — добавила медсестра, будто отвечая на его мысли. — Как он выглядит? — тихо спросил Майк. — Плохо, — сказала медсестра, не преуменьшая, что дало Майку причину поверить ей, — и на рту у него повязка, не пугайтесь, — Майк хотел сказать, что повязка — это ничто по сравнению со швами, но промолчал. Он прислонил голову к стенке лифта и подумал: я не буду плакать. Я не буду показывать это. Когда я войду туда, я улыбнусь, я не покажу ему, как больно это видеть. Пятью минутами позже Майк сделал именно это. Медсестра привезла его в тусклую и тихую плату, и Билли был там, реальный, целый и дышащий. Он выглядел ужасно: бледный, весь в синяках и такой маленький под всеми этими покрывалами. В его левую руку была воткнута игла капельницы, а к пальцу был прикреплён датчик пульса. Повязка на его рту разбивала сердце Майку. Но он улыбнулся, подкатил кресло к кровати и осторожно запустил пальцы в волосы Билли Джо. — Эй, малыш, — прошептал он, — угадай кто? Под правой рукой Билли лежал блокнот и шариковая ручка. Майк смотрел, как он карябает ответ дрожащими, детскими буквами. «РЕЙГАН?» Он обещал, что не будет плакать, но не сдержал обещания. Майк тихо засмеялся сквозь слёзы и взял Билли за руку. — Ты не умеешь играть в эту игру, — нежно прошептал он, и, Майк мог поклясться, что Билли улыбнулся под повязкой, — ты как, малыш? «МНЕ СТРАШНО», — накарябал Билли, — «СО МНОЙ ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО?» — Ты поправишься, Билл. Они позаботятся о тебе. Тебе нечего бояться здесь, а если бы и было, я бы не позволил никому тронуть тебя. «ТЫ В ПОРЯДКЕ?» Майк перевёл взгляд на колено. — Со мной всё хорошо. Не волнуйся за меня… «МАМА ЗНАЕТ?» Майк кивнул. — Я дал им номер Рода. Уверен, она придёт. Моя мама на работе, она придёт сюда, когда освободится. Пальцы Билли сжались вокруг руки Майка. «ОСТАНЬСЯ СО МНОЙ», — его умоляющие глаза были мокрые от стоящих в них слёз. — Я никуда не уйду, — прошептал Майк, наклоняясь, чтобы поцеловать лоб Билли, — я здесь. Я с тобой. Я не уйду. Билли закрыл глаза, успокаиваясь под прикосновениями. Он начал расслабляться, медленно, но уверенно, прижимая руки Майка к своему лицу, несмотря на синяки. Его дыхание приходило в норму, а дрожь спадала. — Что случилось с тобой, малыш? — выдохнул Майк, гладя щёку Билли. Один длинный, длинный момент Билли только смотрел на него, прижимаясь лицом к его руке. В его широко распахнутых глазах читалась паника, будто он смотрел на край огромной пропасти, готовясь к прыжку. — Ты в безопасности, — напомнил ему Майк, — всё хорошо. Ты можешь сказать мне… Билли Джо сглотнул, крепче сжимая руку Майка, и написал: «БРЭД» Дыхание Майка спёрло, сердце пропустило удар. Кровь охладела в венах, зрение затуманилось, а кривые буквы загорелись перед его глазами. Брэд. Сделал. Это. Брэд резал его. Брэд насиловал его. Брэд зашил рот его возлюбленного и оставил его умирать. И каким-то образом, по божьей милости, он оказался на пороге дома Майка. Брэд причинял боль его Билли. Это была такая ярость, какой он никогда прежде не испытывал. — Брэд сделал это с тобой, — выдохнул он. «И НЕ ТОЛЬКО ЭТО», — Билли уже в открытую плакал. Майк даже не нашёл ответа. Он не знал, что делать: кричать, плакать или крушить всё подряд. Поэтому он вылез из кресла и лёг на кровать рядом со своим возлюбленным. Он заключил Билли Джо в объятия и обнял его так, как мечтал обнять уже несколько часов. Он целовал волосы Билли, лицо, пальцы — он пытался прикоснуться к нему везде и сразу, отгородить его всего мира объятиями, кричащими: мой. Билли Джо растаял в руках Майка, будто они лежали в его кровати вместе, он прижался к нему и наконец заплакал в первый раз. Он оплакивал отца. Оплакивал свою невинность. Он плакал от боли и страха, свернувшись в объятиях Майка, как ребёнок, промочив повязку на своём рту. Он плакал, потому что это было всё, чего он хотел, чтобы его защитили, чтобы о нём позаботились. «ЛЮБЛЮ ТЕБЯ», — он никогда не говорил этого, но сказал бы сейчас, если бы мог. Вместо этого он написал эти слова дрожащими пальцами на листе испачканной кровью бумаги. — Я тоже люблю тебя, Билли, — прошептал Майк ему на ухо. Он тоже никогда не говорил этого прежде. И впервые со смерти отца Билли Джо снова почувствовал себя целым.