1
24 января 2015 г., 00:57
И мир, рожденный кистью одаренной, Над окруженьем верх со временем возьмет…
День выдался теплым и солнечным. Нежные розоватые бутоны раскрывались на просыпающихся после зимней летаргии яблонях, сливах и даже сучковатых миндалях. Благоухание почти осязаемой дымкой распространялось по всему саду, принося с собой явственный дух весны. Маленькая бабочка-первопроходец кружилась ярким трепещущим огоньком в порывах легкого ветерка. Темноволосый хрупкий мальчик лет четырнадцати стоял у открытого окна на втором этаже внушительного особняка в викторианском стиле. Хотя вид сверху открывался потрясающий, но он лишь изредка бросал взгляд на живописный пейзаж поместья. Казалось, его вовсе не интересовал реальный мир, настолько он был увлечен собственным рисунком на мольберте. Полупрозрачные мазки тонкой кисти стремительно ложились на шероховатую бумагу, перемешиваясь и растекаясь водянистыми разводами. И под его порывистыми руками возникала невероятно правдоподобная картина – только совсем не та, что была сейчас за окном. В этой акварели зимняя метель погребала сад под белым саваном снега… В коридоре послышались приближающиеся торопливые шаги, выдергивая мальчика из почти самозабвенной погруженности в творчество. В замочной скважине заскрипел с трудом проворачиваемый ключ. – Джеймс, милый, всё налаживается, – ласково проговорила заглянувшая в открывшуюся дверь престарелая экономка миссис Хадсон. – Мистер Мориарти разрешил тебе покинуть комнату и спуститься к обеду. Пожалуйста, не задерживайся, не серди его снова, ты же знаешь, как твой отец не любит ждать. Оживлённый еще несколько минут назад взгляд Джеймса потух, пальцы неосознанным движением потянулись к начинавшему желтеть синяку на запястье. Он судорожно поставил кисти в кувшин с водой и вышел. Снизу уже раздавался недовольный мужской голос, грозно распекавший всех окружающих за какие-то, несомненно умышленные, провинности и оплошности. *** После обеда погода стала резко меняться, небо затянуло хмурыми лиловыми тучами, а к вечеру неожиданно повалил снег. Тяжелые мокрые хлопья падали на едва распустившуюся листву, оставляя после себя мертвенно-черные ожоги. Ещё недавно цветущие деревья выглядели жуткими голыми скелетами, тянущими ветви-руки к небу в последней мольбе о спасении. А Джеймс стоял у открытого настежь окна и, не отрываясь, смотрел на бушующую кругом стихию, которая полностью повторяла акварель на его мольберте. Холодный резкий ветер залетал внутрь, наметая по углам снежные заносы и выдувая последние остатки тепла, но хозяин комнаты, казалось, не обращал на это никакого внимания. Лицо его было мрачно и непроницаемо, как белая маска венецианской смерти, неожиданно вынырнувшая среди веселья карнавала. А вокруг умирала едва пробудившаяся весна. Даже старожилы не могли припомнить такого ненастья в апреле… *** На следующий день Джеймс слег с лихорадкой. Он метался во влажной от пота постели, содрогаясь от мучительных приступов кашля. Суровый отец лично распорядился лечить сына гусиным жиром и луковой настойкой. Трата денег на приглашение врача была сочтена излишней роскошью, способной больше избаловать ребенка, чем принести пользы. Возможно, будь жива миссис Мориарти, она бы попыталась вмешаться, но сейчас никто не мог возразить единственному полноправному хозяину дома. Настойки помогали мало, и третьи сутки мальчик находился в полубредовом состоянии, периодически выныривая из тяжелого сна, а затем погружаясь туда снова. Сердобольная экономка украдкой заглядывала к нему, пытаясь хоть чуть-чуть напоить бульоном или смягчить жар прохладным компрессом. Сам же мистер Мориарти лишь однажды за всё это время зашёл проведать сына, но, убедившись, что простуда всё ещё не отступила, распорядился только увеличить порцию жира для растираний. Он презирал слабость и болезни, и любой член его семьи считался априори виновным, поддаваясь этим грехам. Ещё одно утро сменило ночь в чередовании времен суток. Джеймс с трудом разлепил глаза, пытаясь выпутаться из беспокойного сна. Облегчения не наступало, он чувствовал постоянную слабость, перемежавшуюся с лихорадочной дрожью и возбужденностью. Это состояние злило и расстраивало, ему было жизненно необходимо как можно быстрее победить болезнь, снова стать сильным. Он безотчетно потянулся в сторону мольберта, стремясь ухватиться за казавшуюся спасительной опору, но тонкая рука бессильно упала на одеяло. В шкафу, таким недостижимым манящим миражом, продолжали лежать кожаные папки с бумагой и связки кистей. Но тут дверь осторожно приоткрылась, и в комнату вошла миссис Хадсон. – Проходи, только тихо! – предостерегающе прошептала она кому-то, при этом сама со свойственной старикам неуклюжестью шаркая вперед. – Джеймс, дорогой, – теперь она обратилась к лежащему мальчику. – Это Джон Уотсон, мой племянник. Он учится в университете на врача, и я подумала, что было бы неплохо, если бы он пришёл осмотреть тебя. Джим настороженно повернулся к вошедшему. Светловолосый юноша казался слишком молодым и улыбчивым для настоящего врача (Джим помнил пожилого угрюмого мистера Тильмана, часто приходившего к его матери и всё время что-то критически ворчащего себе под нос). А Джон с любопытством покрутил головой, задержав взгляд на внушительном дубовом мольберте у окна, а затем решительно подошел к кровати и склонился над больным, аккуратно отодвигая со лба влажные спутанные волосы и определяя температуру. Удостоверившись, что сильного жара нет, Джон вытащил из потрепанной сумки стетоскоп, чтобы проверить дыхание в легких. Джим моментально напрягся от чужого прикосновения, в голове разом промелькнуло множество неприятных воспоминаний, но руки будущего врача были сильными и в то же время нежными, не причиняющими болезненных ощущений. Он очень аккуратно прослушивал мальчика, стараясь как можно меньше потревожить и при этом тщательно осмотреть. – Джон, не пугай меня, – взволнованно проговорила миссис Хадсон, наблюдавшая за всеми этими манипуляциями. – Неужели надежды нет, и бедный мистер Джеймс никогда не поправится? – Ну что за пессимизм, тетя! Его организм молод и силен, а болезнь не так уж опасна. Думаю, я смогу дать несколько подходящих случаю рекомендаций, – ободряюще сказал Джон, обращаясь одновременно к Джеймсу и миссис Хадсон. – Вот этот порошок нужно будет принимать ежедневно по три раза, ставить прогревающие горчичники и ещё обязательно пить отвар крапивы для отхаркивания. Тетя Марта, пожалуйста, проследи, чтобы молодой человек в точности выполнял все мои предписания. Хоть я ещё на третьем курсе, но экзамен по пульмонологии сдал на отлично. В отличие от философии… И он заговорщицки подмигнул Джиму, как избранному, будто вот так запросто приобщая его к какой-то важной и недоступной для остальных тайне. – Да, конечно, я сделаю всё, как надо, – чинно пообещала миссис Хадсон. – Должен же хоть кто-то в этом доме позаботиться о ребенке. А Джим удивленно смотрел на Уотсона. Тот вёл себя так, словно был его хорошим приятелем, зашедшим проведать заболевшего друга. Джим всегда подозрительно относился к любому необъяснимому бескорыстию, но в то же время, наверное, хотел бы верить, что где-то оно существует. *** Теперь Джон заходил каждый день, принося с собой неизменно хорошее настроение и свежий аромат улицы. Миссис Хадсон, с внезапно проявившимися шпионскими наклонностями, умудрялась проводить его по многочисленным коридорам, успешно избегая встречи с грозным владельцем дома. А будущий доктор прикладывал все силы и знания, чтобы вылечить Джима. Желая отвлечь и развлечь своего маленького пациента, он рассказывал занимательные истории из университетской жизни, показывал какие-то фокусы, а один раз даже притащил мохнатого паука в банке. Джим пренебрежительно поморщился, не проявляя особого интереса к подарку, но потом, когда остался один, несколько часов непрерывно наблюдал за предприимчивым насекомым. И мальчик, либо из-за своевременного вмешательства, либо благодаря упорству молодого организма, довольно быстро пошел на поправку. Кашель почти прекратился, да и температура уже несколько дней была нормальной. Но всё равно Джим ежедневно ждал прихода Джона Уотсона, надеясь, что тот не нарушит устоявшуюся традицию. Сейчас ему казалось невероятной удачей, что отец не слишком часто старался навестить сына, бесконечно занятый более важными делами. Это давало возможность Джону дольше оставаться у выздоравливающего. Они, конечно, не стали друзьями (Джим вообще за всю жизнь никого не мог бы назвать этим словом, одновременно боясь и презирая возможность подпустить к себе кого-то слишком близко), но студент был единственным человеком, длительное присутствие которого не было Джиму неприятным. Он обладал удивительной способностью распространять вокруг себя радость и оптимизм, искренне и ненавязчиво делясь ими с окружающими. Разница в возрасте не делала Джона снисходительным, он всегда разговаривал на равных, внимательно выслушивая своего юного собеседника. И Джим, обычно молчаливый, неожиданно ловил себя на том, что тоже болтает и о серьезных вещах, и о пустяках, не замечая летящего времени. Миссис Хадсон, впустив будущего доктора, неизменно заговорщицки подмигивала Джиму и отправлялась покараулить в передней, смотря, не показался ли на подъездной дорожке экипаж мистера Мориарти, возвращающегося домой. Джон тоже поддерживал этот небольшое соглашение, и всегда бесшумно исчезал с понимающей улыбкой, стоило внимательной экономке дать условный стук в дверь. Дни болезни превратились для Джима в самое радостное время. Он уже запросто вставал с постели, уверенно разгуливая по комнате. Но занятия с учителями всё ещё были отменены, а отец по-прежнему редко бывал дома. Мальчик был один, но не так как обычно: сейчас он не чувствовал себя брошенным и несчастным. Его глаза вновь внимательно наблюдали за окружающим миром, а на столе появились неизменная коробка с баночками акварели и плотные листы торшона с неровными краями. Рисование вернуло свое место в жизни Джима. Однако сейчас в заветной черной папке с серебряными тесемками вместо темных ночных пейзажей, птиц с перебитыми крыльями, увядающих опавших листьев и затянутых ряской сумрачных прудов появились десятки разнообразных Джонов: задумчивых, увлеченных, улыбающихся. Джим украдкой складывал многочисленные портреты в шкаф и тщательно запирал на ключ, как будто хранил там нечто большее, чем просто бумагу.
