Акварельный омут

      Джон не приходил уже два дня, и Джим чувствовал себя взволнованным и уставшим от странных ощущений. Он с неохотой признавал, что теперь ждал доктора, ждал его шуток и занятных рассказов. А больше всего - внимания, которое предназначалось исключительно ему. Его стала раздражать навязчивая забота миссис Хадсон, то, как она деловито сновала по комнате, открывая окна, расставляя еду на подносе или поправляя одеяло - все действовало на и так расстроенные нервы. Обычно Джим бывал рад ей, как единственному человеку, которому было до него хоть какое-то дело, сейчас же он хотел как можно скорее остаться в одиночестве. Оживленная болтовня экономки, говорившей обо всем, кроме того, что действительно его интересовало, мешала Джиму сосредоточиться. Спросить её прямо о причинах отсутствия Джона Джим не хотел, а сама она либо специально, либо по недогадливости о нем не упоминала.       Уотсон появился лишь к вечеру следующего дня, растрепанный и озабоченный. – Прости, что не мог зайти раньше, были небольшие осложнения, – смущенно заявил он прямо с порога. – Ну, это не так важно, – безразлично ответил Джим. – Вижу, что ты почти полностью поправился. И я очень рад, ведь мне нужно срочно возвращаться в университет. Я и так уже слишком здесь задержался.       Джим резко отвернулся к окну и замолчал. Джон, как будто почувствовав возникшее напряжение, подошел ближе, и твердо сказал: – Уверен, всё будет хорошо. Если хочешь, я буду писать тебе, например, о жизни в Лондоне и о моей учебе, или о новых странностях нашего профессора Бридли, о котором я так много тебе рассказывал.       Джим по-прежнему молчал. – Но если тебе не интересно – то…, – Джон не успел договорить. – Пиши! – резко перебил его Джим. – Я прочту.       Джон понимающе кивнул. И этого было достаточно. ***       Джон Уотсон сдержал свое обещание. Они сразу условились, что свои письма Джон будет отправлять на имя тёти, чтобы не вызывать ненужных вопросов у мистера Мориарти. И эта игра в заговор необычайно веселила Джима. Когда миссис Хадсон с многозначительным видом выуживала помятые конверты из кармана своего накрахмаленного фиолетового передника, юный конспиратор едва мог удержаться от смеха. Письма, написанные на простой сероватой бумаге летящим угловатым почерком, иногда были веселыми, иногда – полными беспокойства, порой совершенно скучными, но Джим всё равно жадно читал их, наслаждаясь чувством собственной значимости: ведь даже оставаясь в Лондоне, Джон думал о нем.       Отвечал он довольно скупо и коротко, слегка снисходительно, как бы проверяя надолго ли у доктора хватит терпения, и каждый раз с тайным удовлетворением убеждался в серьезности намерений Джона. Эти, впервые появившиеся в жизни Джима дружеские отношения, разгоняли привычные уныние и скуку.       Ему даже стало легче терпеть свое полузатворническое положение, когда он виделся лишь с периодически приходящими учителями (Мориарти-старший не доверял современным учебным заведениям, считая, что те развращают молодежь, приучая к разболтанности и либерализму, и лишь сбалансированное домашнее образование под строгим отцовским надзором способно сделать из ребенка приличного человека).       Папка из голубого муара с золотой вышивкой на застежке, до этого пустая, пополнялась новыми набросками и рисунками. Теперь, когда ему было с кем ими поделиться, Джим скрупулезно фиксировал все события своей жизни. Поэтому даже стопки писем, полученные от Джона и бережно хранимые в нижнем ящике стола, удостоились чести быть запечатленными в числе разнообразных натюрмортов. ***       Беспокойный паук ползал по своему изображению, направляясь прямиком к центру рисованной паутины. Джим полез в шкаф за новым листом бумаги, чтобы сделать очередной паучиный портрет, и возможно, послать его Джону, когда наткнулся на несколько заботливо обмотанных тонкой бечевкой и склеенных кистей. Они, так же как и мольберт, принадлежали ещё его матери. Порой Джиму казалось, что он уже забывает её – она умерла, когда ему не было и восьми. Но некоторые моменты их жизни намертво врезались в его память. И эти старые поломанные вещи неизбежно вызвали горькие воспоминания.       Миссис Мориарти была страстно увлечена рисованием. Она целыми днями могла бродить по поместью с альбомом, не уделяя внимания ни дому, ни мужу, ни собственному сыну. Мистер Мориарти часто впадал в ярость, наблюдая из окна за хрупкой фигуркой, будто сотканной из лондонского тумана, с тяжелым мольбертом - вместо того, что бы вести себя как леди, занимаясь домом и семьей, его жена занималась черт знает чем! Он не уставал повторять, как жалеет о том дне, когда решился связать свою судьбу с этой чахлой представительницей разоряющегося аристократического рода. Сам Риган Мориарти, преуспевающий здоровущий ирландец, делец и биржевой игрок, превыше всего в жизни ставил деньги и успех. А тонкочувствующая и экзальтированная Джулия Вулворт, будущая миссис Мориарти, принесла своему супругу только связи, некоторое положение в обществе и несколько раз перезаложенное поместье. А вместо кучи розовощеких ирландских ребятишек – одного единственного щупленького Джима. Мориарти-старший очень быстро пожалел об этой, оказавшейся совсем не такой выгодной, как он ожидал вначале, сделке. Ошибку в браке по расчету он считал клеймом на своей финансовой репутации. Ведь вместо блистательной светской красавицы, которую он надеялся использовать как эффектную вывеску своего процветающего семейства, он получил меланхоличную отстраненную супругу, чересчур рафинированных родственников, презиравших его плебейское происхождение, и чужие долги.       Хотя сама Джулия никогда не решалась открыто перечить мужу, зная его грубый и деспотичный нрав, но её неповиновение выражалось в другом. Она погрузилась в свой внутренний мир, почти забыв о мире реальном.       Сын был ещё одним разочарованием отца. Слишком похожий на мать, утонченно-красивый, худой, бледный и большеглазый, он совершенно не унаследовал черт здоровой ирландской породы. Как ни старался Риган с детства развить в нем силу, увлечь охотой или оружием, но тот не испытывал никакого интереса к занятиям, достойным настоящего мужчины. Мальчишка как завороженный везде таскался за матерью и так же как она, мазюкал бумагу. Тем более сама миссис Мориарти поощряла эти дурацкие занятия, замечая ребенка только тогда, когда у него в руках появлялась кисть, и она могла дать ему пару советов по теням или горизонтам. Джулия свято верила, что в её сыне заложен талант будущего великого художника, а не беспринципного стряпчего.       Джим до сих пор помнил ужасный день, когда отец, дико разъяренный, ворвался в их гостиную, где опрокинул так долго раздражавший его мольберт и переломал все кисти, вырвав их из рук плачущего мальчугана. И это был единственный раз, когда его мать решилась дать отпор ненавистному супругу. Что она тихо и угрожающе прошептала ему на ухо, расстроенный Джим услышать не мог, но после этого отец, демонстративно сплюнув на роскошный персидский ковер с длинным ворсом, швырнул обломки на пол и вышел из комнаты.       Какое-то время он не вмешивался в их жизнь, пропадая где-то неделями и заявляясь домой навеселе в сопровождении такой же разудалой компании. Тогда все домочадцы прятались по своим комнатам, стараясь не попадаться под горячую руку. Только миссис Хадсон, проработавшая у Ригана Мориарти много лет, и стойко выдерживавшая его вздорный характер и бесконечные придирки, решалась выйти и прислуживать гостям.       Хотя экономка не одобряла поведение миссис Мориарти, считая, что женщина должна стойко нести свой крест и подчиняться мужу, какими бы недостатками тот не обладал, она по доброте душевной сочувствовала несчастной и хрупкой Джулии. Но ещё больше она жалела маленького Джима, который при живых родителях был бесконечно одинок и никому не нужен, являясь лишь причиной ссор и постоянных разногласий по вопросам воспитания.       А потом Джулия Мориарти заболела. Она почти перестала разговаривать и даже выходить из спальни. Сначала Риган, уже привыкший к её поведению, не обращал внимания на очередные причуды жены, но когда она перестала даже спускаться к завтраку и обеду – он забеспокоился и пригласил из города врача. Но даже уважаемый мистер Тильман оказался не в силах определить причины недуга. Он выписывал порошки, капли и согревающие ванны, но ничего не помогало. А Джима вообще перестали пускать к матери, опасаясь некой неизвестной заразы.       Он слонялся, одинокий и потерянный, по длинным коридорам огромного дома, пытаясь хоть в щелочку двери посмотреть на мать. Однажды, когда отца не было дома, Джим всё же решился вопреки запретам проникнуть к ней. Воспользовавшись тем, что горничные убирались в другом крыле особняка, а большинство слуг отправились обедать, он пробрался в материнскую спальню и сразу же бросился к большому глубокому креслу, пытаясь обратить на себя её внимание. Но миссис Мориарти только устало отмахнулась от шумного ребенка: – Иди, поиграй в другом месте, дорогой, – не глядя в его сторону, сказала она. – А лучше порисуй, тебе нужно больше упражняться. – Мама, но давай порисуем вместе, как раньше! – расстроенно попросил Джим, настойчиво теребя её за рукав домашнего платья. – Боже, он ужасно похож на Ригана, такой же громкий, упрямый и невоспитанный, – с досадой отмахнулась от него миссис Мориарти, с силой выдергивая руку. – Оставь меня!       Джим разрыдался, но мать, словно забыв о его присутствии, развернула кресло и уставилась в окно, будто бы надеясь что-то там увидеть. Привлеченная шумом, в комнату прибежала миссис Хадсон, и сразу же увела расстроенного и не сопротивляющегося Джима. С тех пор он оставил попытки пробраться к матери.       А в доме одни врачи сменяли других, отец становился всё мрачнее, и слуги шептались по углам. Как-то Джим услышал слова одной из горничных о том, что миссис Мориарти наверняка поразила та же болезнь, что и её несчастного брата, окончившего свои дни в Бедламе. Джим не знал, что такое Бедлам, и представил себе большую мягкую постель, на которую его дядя забирается в конце дня. Но в любом случае, хотя он почти не видел мать, мальчик всё-таки хотел, чтобы она оставалась дома, на своей постели, а не уезжала в какую-то чужую.       Вскоре отец, до чертиков уставший от множества задаваемых сыном вопросов, запретил Джиму не только заговаривать о матери, но даже выходить из комнаты. Мальчик остался предоставлен сам себе. И когда однажды заплаканная миссис Хадсон зашла к нему, принеся новый черный костюмчик и называя сироткой, он не очень-то осознал произошедшие изменения. «Так даже и к лучшему, не будет больше мучиться», – бормотала, смахивая слезы, старушка, и Джим старался ей поверить.       В его жизни мало что изменилось. Он по-прежнему был один, и только появившиеся в доме учителя немного разнообразили тоскливое существование. Отец, и раньше-то не слишком им интересовавшийся, теперь вообще большую часть времени проводил в Лондоне, заезжая лишь изредка. Он даже не обратил внимание на то, что Джим перетащил мольберт и кисти в свою комнату, вероятно, сочтя его абсолютно безнадежным. А Джиму казалось, что только акварельные краски и были с ним с рождения, не оставляя и не предавая. ***       Беда подкралась неожиданно. Миссис Хадсон, единственная в большом и холодном доме, кто относилась к Джиму с заботой, в один день исчезла из его жизни.       Джим взлетел по лестнице, забежал в свою комнату и с силой захлопнул дверь. В ушах до сих пор звучали слова отца: «Слишком стара… Плохо справляется… Разбила такую ценную вещь… Дармоеды… Уволить!». Возможно, ещё немного, и в глазах появились бы непрошенные слезы, но, что бы ни случилось, он не позволит сломить себя. Выход эмоциям он всегда пытался найти в другом. Джим с остервенением схватил кисть. И множество красочных капель, сливаясь и пересекаясь, градом посыпались на бумагу. Бесформенное пятно напоминало утягивающий водоворот бездны, готовый поглотить всё кругом, такой же беспросветный, как и настроение Джима. А потом рисунок внезапно начал приобретать черты лица отца: квадратный подбородок, широкие скулы, рыжая борода, глубоко посаженные колючие глаза, смотрящие прямо перед собой с презрением и злостью. С ужасом Джим уставился на словно и здесь преследующий его ненавистный образ, а затем опрокинул на бумагу целую банку черной краски, замазывая, вымарывая и уничтожая омерзительное изображение.