Акварельный омут

      Три года спустя.       Прохлада ночи, сменившая дневное пекло афганского Гильменда, ощущалась поистине райским блаженством. После десяти с лишним часов хирургических операций долгожданный перерыв на отдых казался Джону сбывшейся мечтой, но сон, как назло, опять не шел. Джон беспокойно вертелся в продуваемой ветром парусиновой палатке, прислушиваясь к шорохам песка. В них ему мерещились голоса, шепчущие что-то непонятное, но, несомненно, угрожающее. Манящее и опасное. И в голову снова лезли непрошенные воспоминания о том, как он оказался здесь, на передовой, среди крови, пороха и смерти, лишь бы убраться подальше от Лондона, от Англии, от всей прежней жизни. И, несмотря на прошедшие годы и тысячи миль расстояния, они не отпускали его. Доктор не хотел признавать, но что-то в нём самом было нарушено, как будто он так и не смог полностью избавиться от мучительного наваждения. Джим Мориарти. Печальный одинокий мальчик и коварный убийца. Человек, пытавшийся полностью подчинить себе его жизнь, и в результате её перевернувший и разрушивший. И несмотря на осознание всего этого, сколько раз Уотсон, будто повинуясь какому-то безмолвному, но неодолимому призыву, готов был бросить всё, вернуться назад, чуть ли не дезертировать, чтобы только вновь увидеть Джима.       Стараясь отогнать опасные мысли, Уотсон вылез из палатки и набил трубку крепким табаком. Здесь, в Афганистане, он начал курить, сперва стараясь успокоить натянутые до предела нервы, а потом уже просто заполняя нечасто выдававшиеся паузы таким нехитрым образом. Вот и теперь ощущение прогревающейся вересковой чаши в руках дарило умиротворение. Звезды казались поразительно, не по европейски яркими, и в то же время невероятно далекими. Привычные созвездия выглядели таинственными незнакомцами, надевшими маски вроде бы знакомых зверей и героев, но в то же время исказившими их, как в кривом зеркале. Улегшись прямо на голую землю, Джон смотрел в бездонный омут чужого неба и почти тонул в нём и своих раздумьях. Но это был его собственный выбор. Что бы ни случилось в его жизни, он остался верен себе, и сейчас мог наслаждаться если не спокойствием, то свободой. ***       Громкий стук в дверь роскошного номера на пятом этаже лондонского отеля «Кларидж» заставил Джеймса Мориарти с трудом приоткрыть слипающиеся глаза. Бурная ночь давала о себе знать сухостью во рту и легким головокружением. Обычно вышколенная прислуга не позволяла себе беспокоить взыскательных постояльцев, она вообще вела себя так, будто бы её не существовало, а всё необходимое появлялось прямо из воздуха, словно в сказках тысяча и одной ночи. Но сейчас назойливый стук всё не прекращался, и Джим, хрипло чертыхнувшись, спихнул с себя одеяло и встал с кровати, небрежно накидывая пурпурный шелковый халат на голые плечи. – Ну, кто там? – недовольно вопросил он, распахивая дверь.       На пороге стоял широкоплечий блондин в элегантном сером сюртуке, нервно крутя в руках трость с резным набалдашником. – Добрый день, Джим. – Ты? Разве я звал тебя? – ничуть не беспокоясь по поводу своего явно не предназначенного для приемов вида, пренебрежительно спросил Мориарти.       Мужчина смущенно замялся, наткнувшись на откровенно нелюбезный прием, но всё же продолжил: – Я надеялся, может, мы смогли бы пообедать сегодня вместе… – Поэтому ты притащился в такую рань и разбудил меня? – Но ведь уже полдень. – Какое это имеет значение, если я лег спать всего несколько часов назад! –раздражению Джима не было предела. Мало того, что к нему заявляются без приглашения, так ещё и позволяют себе что-то требовать. – По-моему, я уже достаточно давно дал тебе понять, что только сам решаю с кем и когда мне встречаться.       Мужчина содрогнулся, как от пощечины, на щеках проступили красноватые пятна. Вероятно, он мог бы считаться красивым, если бы не слишком потерянный вид и тоскливый взгляд побитой собаки. – Извини, Джим. Я не хотел тебя беспокоить. Просто мы уже несколько дней не виделись, и я подумал…       Такая покорность немного разжалобила Мориарти, но всё равно он не собирался потакать чужой навязчивости. – Ладно, сейчас мне некогда, но ты можешь зайти к вечеру. Возможно, я решу посетить оперу.       Мужчина неловко переминался у двери, вероятно, не веря в окончание разговора и всё ещё надеясь на вежливое приглашение войти внутрь, которого так и не поступало. В отчаянии он оглядел полутемный номер, незаправленную постель, украдкой скользнув жадным взглядом по фигуре полураздетого Джима, и решился на последнюю попытку: – Возможно, ты согласишься хотя бы позавтракать? – Я же сказал, что занят! Что именно из этого ты не расслышал? – Прости, – блондин торопливо попятился к выходу. И сейчас именно он, щегольски одетый и модно причесанный выглядел жалко по сравнению с расхлябанным и всклоченным Джимом. – Хорошо, я всё понял, ну, тогда до вечера?       Но Мориарти, не удостоив его ответом, уже с раздражением захлопнул дверь. Ну вот, теперь и не заснешь больше! Какими же надоедливыми оказываются эти бывшие любовники. Совершенно не способны понять, что всё уже в прошлом, а если бы он хотел продолжения, то сам бы об этом сообщил.       Теперь Джим мог без усилий получить любого, но с каждым разом это становилось всё скучнее и банальнее. Интересные поначалу мужчины слишком быстро превращались в глупых восторженных псов, готовых неистово крутить хвостом от одного доброго взгляда хозяина и капающих сладострастной слюной. И никого, способного привлечь и удержать его внимание хоть ненамного дольше, чем пару часов в постели.       Тут же на краю сознания мелькнула жалящая мысль. Джон! Первая попытка приручения, окончившаяся неудачей. И единственный человек, которого он помнил до сих пор и действительно хотел получить.       Джим не был до конца уверен в природе обуревающих его чувств. Притягивал ли его сам весёлый обаятельный доктор или же на непреходящее желание больше влияла досада от сорвавшегося с крючка улова, злость на себя, на свою самоуверенность, когда расслабился и не убедился как следует в привязанности Джона. Как бы то ни было, Джим не привык отступать. Снова с невероятной силой накатила потребность добиться, вернуть утраченное во что бы то ни стало. Одно лишь воспоминание о прошлом разбередило скопившуюся упрямую злость, лишило напускного спокойствия.       Он в нетерпении выдвинул кофр с вещами, резко откинул крышку, почти ломая хитроумные замки. Достал неизменно сопровождавшую его во всех поездках папку с рисунками. Его тайную власть над миром, тщательно скрытую от посторонних глаз. И его одержимость. Кипы листов, посвященных одному человеку. Джон Уотсон. Друг, любовник, беглец. Вот он на ферме, вот в африканской миссии красного креста, среди американских небоскребов (если ему взбрело в голову перебраться на другой континент), в Париже около Эйфелевой башни, в скандинавских снегах, на экзотическом острове. Джим точно знал, что сила его воздействия на чужую волю напрямую зависела от точности воспроизведенных деталей. И с упорной методичностью он перебирал и отбрасывал не подошедшие варианты. Сотни разнообразных пейзажей за спиной доктора сменяли друг друга, и, не оправдав ожиданий, отправлялись в мусор. Но Джим никогда не сдавался. Если только Уотсон ещё на этом свете (а Мориарти был уверен, что доктор жив), - он обязательно выяснит, вычислит, выскребет его, где бы тот от него не скрывался. Нащупает самую тончайшую ниточку, дорожку из хлебных крошек, которая приведёт его к цели. И тогда его удовлетворение станет абсолютным, а могущество - полным.