Дитя моря

      Восьмидесятые годы в школьных учебниках истории проскальзывают, как что-то не очень важное, тихое — до своего конца. Между страшными сороковыми и переломными девяностыми история кажется сравнительно тихой гаванью, и остаётся только заучивать фамилии руководителей государства и череду реформ. Но для меня эти годы не строчки учебника, а годы детства, сложенные памятью в одно жаркое лето.       Как же я тогда, девочка-с-Урала, была рада поездке на юг! Три смены в "Космосе" у тёплого Чёрного моря. Солнце. Фрукты. Когда я вернулась, немного опоздав к началу учебного года, загорелая и вытянувшаяся, многие одноклассники расспрашивали о лагере. Кто-то хотел сверить впечатления, кто-то узнавал о юге как о нереальном, волшебном мире. Их интересовали повседневные вещи: какие в южных лагерях вожатые, разрешают ли поздно ложиться, сколько можно купаться, чем кормили в столовой, куда водили на экскурсии... Я рассказывала одно и то же по нескольку раз, пока разговоры о лете не затихли. К октябрю эти истории, оттеснённые новыми предметами, контрольными и отношениями в классе, уже никому не были интересны.       Сейчас, спустя много лет, я и сама не помню ничего о режиме дня, не могу вспомнить лиц вожатых — мальчиков и девочек немного старше нас, казавшихся прекрасными взрослыми. Но я помню ту историю, которой никогда ни с кем не делилась.

***

      Ната отложила ручку, чувствуя, что ещё немного, и расплачется: то ли от воспоминаний о том солнечном счастье, то ли от настоящего, которое это счастье мало напоминало. И дело было не в так называемом "социальном престиже", отсутствии прекрасно стабильных семьи / квартиры / машины. О, нет, на эти общественные показатели счастья Ната давно и успешно плевала, пропуская мимо ушей разговоры родственников, звучащие всё реже по мере приближения возраста Наты к пугающей отметке "сорок". Коллег в таком случае Ната просто тактично посылала пойти заняться своей личной жизнью. "Кесарю — кесарево, работе — рабочее". Она старалась жить так, как хотела сама, и это ей вполне удавалось. Диплом филолога-преподавателя был заброшен куда-то почти сразу после института, она не проработала учителем и трёх лет. Открывавшиеся повсеместно в двухтысячные торговые центры давали куда больше возможностей заработать, чтобы выплачивать каждый месяц бабушке-божьему одуванчику за съёмную квартиру. И, в конце концов, не так уж ей хотелось преподавать. Просто в школе Ната была уверена, что на филологическом учат на писателей и поэтов, а когда захотелось уйти, стало понятно, что идти Нате было просто некуда.       Ната могла написать резюме на любую должность, где требовались "активные, амбициозные, общительные", разве что обычное "молодые" ей уже не подходило: как-то незаметно на рынок труда вышли нынешние тридцатилетние, потом к ним присоединились двадцатилетние. Зато и опыта у Наты было больше. Практичная, самоуверенная, деловая... Этот образ был приклеен к ней намертво вместе с "рабочей" улыбкой. Сфера маркетинга и PR с открытыми объятиями принимала женщину в ряды своих сотрудниц. Ната с воодушевлением бралась за сложнейшие проекты и вытаскивала их, жертвуя сном и нервами, а потом с лёгким сердцем меняла работу, не держась за гарантии и прочие преференции. "Мне стало неинтересно", — так она объясняла родным и знакомым причину ухода с очередной должности.       Но в глубине души Ната была уверена, что её "успешность" — всего лишь видимость, наработанная линия поведения, к ней самой отношения не имеющая. К её душе, которая просила детства, лёгкости, сказки. Но глупо мечтать о том, что невозможно вернуть — и Ната изо всех сил искала радость в том, что у неё было на данный момент, а выходить на время из этой реальности помогали книги и сериалы.       Воспоминания о прошлом редко пробивались сквозь защитные ограждения, поставленные сознанием дабы не трепать нервы. Но год работы на последней должности позволил собрать денег на долгую поездку к морю, и Ната вспомнила лагерь. А потом какой-то внезапный импульс заставил взять бумагу и ручку. Прошлое вновь воплощалось в строчках, оно пахло морской солью и сливами. Ната вдруг почувствовала, как это прошлое хочет жить.

***

      Только не говорите мне, что у вас никогда не было воображаемых друзей, ни за что не поверю. Мне кажется, даже те дети, у которых нет недостатка в реальных друзьях, заводят воображаемых. У меня друзей не было (не считая тех, чья дружба продолжается до тех пор, пока можно в одну сторону уходить из школы домой), поэтому неудивительно, что среди незнакомцев, у которых не было со мной ничего общего, кроме этого лета, появилась она. Русалочка, дитя моря.       Так можно, наверное, только в детстве и в снах: видеть что-то, активно с этим "чем-то" взаимодействовать — и в то же время понимать нереальность происходящего. Когда нечто такое случается с бодрствующими взрослыми людьми, невольно думаешь о душевной болезни или запрещённых веществах, но не о богатой фантазии. Мне было десять, некая граница детства, когда ещё видишь чудеса, но уже не решаешься говорить об этом вслух.       Я видела свою Русалочку так же, как могу увидеть любого из вас.       Естественно, никакого хвоста у неё не было. Она выглядела как обычная девчонка, так давно живущая у моря, что волосы совершенно выцвели, а кожа стала матово-бронзовой, и ситцевое белое платье казалось ослепительно сияющим. Но видела её только я, когда, незамеченная вожатыми, уходила чуть дальше от пляжа, где у моей Русалочки был собственный крошечный домик из каких-то картонок, стоящий у самого берега. Мы ели персики и сливы, которые я приносила из столовой, строили замки из песка, ныряли в воду, кто дольше продержится, бегали наперегонки и улыбались друг другу.       Улыбка, взгляды и жесты были нашим единственным средством общения: Русалочка не разговаривала. Я не считала это странным, ведь известно, что за возможность ходить по земле русалочки расплачиваются голосом. Играя, мы легко обходились без слов. И когда я возвращалась к группе, где девочки обсуждали последние лагерные сплетни, мне хотелось, чтобы весь мир был таким: безмолвным, но со счастьем в глазах и с солнцем над головой.       Я никак не назвала свою воображаемую подругу. Она сразу и навсегда стала просто "моей Русалочкой".