Жемчужина

К концу рабочего дня Джон Уотсон мог с чистым сердцем считать, что исчерпал отмеренный ему на сегодня процент невезения. Утро началось вполне неплохо - с тихого мурлыканья будильника и чашки божественного кофе, презентованного на прошлой неделе Уилксом по случаю его возвращения из незаслуженного… по мнению коллег… отпуска, проведенного в солнечной Колумбии… Был душ. Была чудесной свежести чистая рубашка… был неплохой кусок черничного пирога миссис Хадсон, который они ели накануне вечером на кухне по поводу обеспокоенности домовладелицы состоянием перманентно-больного бедра и перспективы смотрин холостого доктора очередной незамужней племянницей… Чудесный торт упал на чудесную рубашку, превратив чудесное утро в жуткую чернильную кляксу. Переодевался Джон в темпе чертыхающегося тропического тайфуна, не обращая внимания на разнесенную в хлам квартиру, после чего сломя голову мчался к ближайшей станции подземки, вынужденный прыгать через лужи, оставленные ночным дождем… И, конечно же, попал в последнюю, у самого входа в «трубу», промочив ноги и испортив не новые, но самые любимые ботинки. Чистый комплект униформы и дежурные мягкие туфли на бесшумной подошве подействовали гипнотически, на какое-то время успокоив потревоженную недобрым предчувствием врачебную интуицию и вернув доктора в рамки профессионального равновесия. Mile End Hospital не был предметом мечтаний хирурга его уровня. Но после того, как Афганистан одним росчерком минометного осколка поставил жирный крест на его плече и военной карьере, сохранить диплом и практику Уотсону удалось только благодаря горячему заступничеству университетского друга, громадному опыту в штопке рваных ран и таланту восстановления конечностей из костного крошева. И вот уже пару лет Джон работал дежурным хирургом в отделении травматологии маленькой муниципальной больницы с окладом, позволявшим ему снимать комнату на втором этаже небольшой квартирки на Бейкер-стрит, сносно наполнять холодильник и неплохо проводить время с хорошенькими медсестричками из педиатрии… Он был одинок. Несмотря на многочисленные романы… Так, ничего серьезного – приятный вечер в компании симпатичной девушки… кино, мороженое, бокал вина у крошечного камина в крошечной гостиной… ночь, полная поцелуев и сладких ласк… Наутро по дороге на службу они перехватывали в «Старбакс» кофе, сандвичи и ничего не требовали друг от друга, благоразумно сохранив добрые отношения… Так вот… День обыденно прокатился от утренних перевязок до полуденного приема пострадавших в городской толчее и транспортных неприятностях. Полиция привезла наркомана со сломанной и застрявшей в вене иголкой… бледная до синевы мамаша никак не могла связано объяснить, как четыре стеклянных шарика могли попасть в желудок сына трех лет от роду… рабочий со стройки оказался насаженным на трехфутовый прут арматуры после драки с сослуживцем… К вечеру, когда суета улеглась и где-то на горизонте замаячила симпатичная перспектива посиделок в пабе с одним знакомым полицейским, которого Джон год назад заштопал на совесть, сохранив для короны ценного сотрудника, а для жены – верного мужа… нет, с женой вышла промашка - Грега она все равно бросила через пару месяцев… но не об этом речь… В половине седьмого, когда все сотрудники уже не скрываясь поглядывали на часы и начинали сбиваться в стихийные компании «по интересам», напряженный, как высоковольтный провод шеф по громкой связи объявил, что двадцать минут назад на станции «Степни-грин» с рельсов сошел поезд подземки… Есть пострадавшие и так как их госпиталь – ближайшее к месту аварии медицинское учреждение, основной поток пациентов ожидается с минуты на минуту и потребуются руки всех бригад. Перемазанная черникой интуиция Джона победно показала ему средний палец… Пострадавших было много… слава богу, ни одного трупа… У последнего вагона бело-красной электрички по еще невыясненным причинам снесло последнюю пару колес. Весь состав повело юзом, хвостовая часть накренилась, встала поперек и сгребла опорные конструкции вместе с силовыми кабелями. Когда сработало автоматическое торможение, погас свет не только в туннеле, но и на двух близлежащих станциях. Двери заклинило, невесть откуда повалил едкий дым, в начавшейся панике помятые, перепуганные пассажиры начали бить окна, кто-то порезался осколками, кого-то опрокинули и почти затоптали, кто-то надышался угарного газа. Прибывшая на место полиция и спасатели эвакуировала пострадавших и развозила раненых по ближайшим больницам… Нашествие сломанных конечностей, колото-резанных ран и сотрясений различной тяжести поглотило корпуса травматологии, терапии и даже потеснило рожениц в перинатальном… Сотрудников не хватало, все сбились с ног, позабыв о планах и когда, наконец, был наложен последний шов, и последняя сломанная нога уложена в лубок, оказалось, что в половине третьего ночи совершенно невозможно поймать такси в районе, начисто отрезанном от метрополитена… Осень в Лондоне была холодной и сырой. Мелкий дождь сыпал за поднятый воротник, но Джон храбро отказался от зонта, великодушно предложенного ему Элис – старшей медсестрой, с которой они сегодня поставили сотню уколов, пару дюжин капельниц, без отдыха вправляли выбитые челюсти-пальцы-суставы, прооперировали четыре открытых перелома и зашили крайне неприятный лицевой порез, едва не стоивший мужчине глаза… Элис благодарно чмокнула Джона в щеку – бывший военный по-рыцарски отдал ей единственное такси, встреченное какой-то невероятной удачей, решительно отказался от предложения подвезти его домой и зашагал по лужам, добивая испорченную еще утром обувь… Если пересечь Карлтон-сквер и пройти дворами, можно заглянуть в маленькую закусочную «Полумесяц», где всегда имеется неплохая горячая лазанья на вынос, а там глядишь - он доберется до следующей подземки или подвернется какой-нибудь запоздалый кэб прежде, чем Джон успеет схватить бронхит или пневмонию от сырости и переохлаждения… Пластиковая коробка с едой, любовно зажатая под курткой, уже грела душу. Он по-мальчишески выскочил из дверей кафе, пробежал пару кварталов и свернул на просторную Глоуб-роуд с ее изобилием ночных авто… … Джон строил планы на честно заслуженный выходной с его ленивым валяньем в постели, с горячим кофе и газетами… с симпатичным шкворчанием прозрачного бекона под пышным омлетом из трех… а чего там, из полудюжины яиц… с румяными гренками и капелькой суссекского меда. От этой вкусной перспективы его отделяли какие-то пять-десять шагов, когда он увидел, что рядом с дверью дома, где он снимал жилье, смутной темной тенью притулился человек, свернувшийся в комок. Лица, спрятанного в поднятый ворот, было не видно, а руки, обнявшие тело, скрылись в подмышках, но Джон точно знал, какие длинные и хрупкие у них пальцы. Черт, черт, черт… Джон узнал. И черничная ночь поглотила его целиком. Проблемный из четвертой смотровой… … Джон почти закончил фиксировать шейный корсет крупной блондинке с редким именем Мэри Джонс, у которой на лице размазалась вся косметика, и которой Джон клятвенно пообещал по окончанию процедуры зеркало и коробку влажных салфеток. В этот момент в кабинет заглянула Элис. - В четвертой проблемный… Кэти уже вызвала Брауни, и тебе лучше на это взглянуть, Джон… Передав Мэри Джонс в опытные руки, Джон быстро добежал до приемного покоя, где развернулась нешуточная борьба. Долговязый парень в пальто нараспашку рваными движениями испорченной машины или наркомана в плену ломки шарахался между кушеткой и здоровенным, как шкаф, санитаром Брауни, которого все так звали из-за созвучной фамилии Бронни и вкусно-шоколадного цвета кожи. Здоровяк с африканскими корнями не обижался, от природы располагая мягким характером и ввергая пожилых пациенток в священный трепет одной своей белозубой улыбкой… Санитар уже примеривался, как бы поудобнее перехватить буйного пациента со спины, чтобы не повредить ему и без того травмированный организм, но организм успешно отбивался и метался из угла в угол, как белка, попавшая в силки. У самой двери Джон нашел Кэти Соммерсет, молодого врача на стажировке, которая спешно набирала в шприц жидкость из большого флакона. - Нитразепам? Девушка кивнула, не отвлекаясь от процесса. Джон заметил, что парень совсем не смотрит на медведя Брауни – только на острые просверки стальной иглы - как на опасное насекомое или ядовитую змею. Доктор Уотсон видел не один десяток подобных посттравматических истерик, когда больные отбивались от медиков, как от банды налетчиков, в шоковом состоянии перестав различать реальность и бред. Но при этом все они кричали, плакали, звали на помощь. Просто стонали, наконец… Этот же молчал, словно лишился языка… Ему определенно было больно – он морщился, от чего рана кровила еще сильнее, дергал щекой и время от времени прижимал ладонь к боку… скорее всего ушиб ребер… Как вариант, у него могла быть сломана челюсть, но ни гематом, ни смещений костей не наблюдалось. Вероятнее легкое сотрясение мозга и мощнейшая паническая атака, парализовавшая голосовые связки. В любом случае нитразепам Кэти должен если не полностью снять мышечный спазм, то хотя бы дать осмотреть проблемного, но… …загнанный, измученный взгляд метался по лицам медицинского воинства… - Так… - Джон шагнул вперед, выставив вперед раскрытые ладони, заступая дорогу и Брауни и молодому врачу. – Укол не потребуется. Мы все можем сделать спокойно и добровольно, да? Сэр, Вы понимаете, что я говорю? Джон включил свою самую солнечную, располагающую улыбку, безотказно действовавшую на маленьких детей и пожилых леди. И приблизился еще на шаг. Парень облизнул пересохшие губы, быстро глянул на санитара, отступил от него подальше и нерешительно кивнул. - Отлично. Всем спасибо, можете расходиться, а тут мы теперь справимся сами… - Джон подошел еще ближе, почти касаясь пальцами пуговицы на пальто из дорогого твида. - Я просто посмотрю… Молодой человек был почти на голову выше, и Джон выдыхал ему практически в упрямый подбородок. Подбородок опасливо отодвинулся, растеряв половину своего напряженного упрямства. - Мисс Соммерсет, мистер Бронни… в приемной еще полно пациентов, займитесь ими, пожалуйста. Кэти, попросите Элис принести инструмент и перевязочный материал сюда. Операционная нам не понадобится. Проводив сослуживцев взглядом до двери, Джон не увидел, как парень устало и нескладно сползает на кушетку… … Ему оказалось не больше двадцати-двадцати двух… Бледный лоб прорезала тонкая напряженная морщинка, темные волосы намокли, свились в тугие пружинки и казались почти черными… Длинные ресницы вздрагивали, положив густые тени на перепачканную кровью щеку. Над верхней губой проступили мелкие бисеринки пота, приоткрывшийся рот силился что-то сказать, но по прежнему хранил полное молчание. Пациент вяло шевелил пальцами и загнанно дышал, дергая острым кадыком. Кроме нескольких синяков и ушибов, у пациента оказался неприятный глубокий порез над левой бровью. Кровь залила скулу, верхнее веко и угол рта. Рану промыли, продезинфицировали и наложили шесть аккуратных швов. Джон очень старался и теперь был горд - пара месяцев, и от шрама не останется и следа. Отчего-то этого хотелось особенно сильно – не испортить шрамами красивое лицо… красивое? Он не удержался и провел кончиками пальцев от переносицы по линии шелковой брови, сдвигая непослушную прядку с высокого гладкого лба… Странно… Лицо не имело идеальных пропорций, кто-то даже мог назвать его нескладным… Но невозможно было оторвать взгляда от резко очерченных скул, их упруго-изогнутой линии, замыкавшейся упрямым подбородком, а детская припухлость губ вызывала постыдное волнение в самой интимной части тела. Джон взглянул на медицинскую карту. Ни имени, ни адреса… При себе не было ни водительских прав, ни кредиток… несколько довольно крупных купюр, немного мелочи, ключ на брелоке и очень дорогой смартфон. Разбитый, мертвый… Он уже шагнул прочь, как вдруг на запястье крепко, даже больно сомкнулись тонкие, твердые пальцы… Доктор обернулся и почувствовал, что проваливается сквозь земной шар. Видимо, сказалась усталость бесконечного дня, или это пошутило специфическое галогенное освещение… Странные, миндалевидно-раскосые глаза оттенка теплой морской зелени… нет-нет – ледяной арктической бирюзы… смотрели волнующе и жадно. Джон мучительно сглотнул, словно проталкивая в глотку ежа, улыбнулся и погладил ладонью холодные пальцы… Пальцы разжались, удивительные глаза закрылись, пациент задышал тише, соскальзывая в тревожный сон. …геем Джон себя не считал. Имея в активе сестру, состоящую уже три года в гражданском браке с подружкой по имени Клара, и далекое студенчество с веселыми потрахушками, больше похожими на конкурс «кто кому надрочит быстрей», в самом горячем случае заканчивавшиеся неумелым минетом в комнате студенческого общежития, населенной еще парочкой таких же придурков, безудержно экспериментировавших в постели после трех-четырех пинт пива, он все еще предпочитал веселых хохотушек и решительных умниц женского пола для приятных интимных затей… Ничего особого у Джона не было вплоть до того дня, как он оказался в армии. В окружении полусотни парней, одетых в просоленный потом и пропахший пороховой гарью камуфляж. То, что в мирной добропорядочной Британии называлось красивым словом «миротворческая операция», на деле оказалось засадами моджахедов, ковровыми бомбардировками, прорывами отлично вооруженных частей талибана, минными полями в милю шириной, шальными осколками и снайперскими пулями… Они гибли, теряли руки-ноги, глаза… будущее… иллюзии… И уже почти не волновало, чье тело ты сожмешь ночью в своей палатке, чтобы хоть на минуту забыть, что в мире есть еще что-то кроме жадных губ, слепых отчаявшихся рук, злых, ослепительно-пошлых желаний… Джон долго стоял в душевой – еще одной большой палатке, номинально разделенной на кабинки брезентовыми перегородками и жестяными лейками на проходящей поверху трубе. Он устало тер мочалкой руки, плечи и грудь до тех пор, пока сладковато-приторный запах чужой крови, засохшей и въевшейся в поры практически до костей, не перестал раздражать ноздри… Вода была чуть теплой, но кожа пылала, отдавая аккумулированный за день зной белого, пыльного солнца, будто приколоченного гвоздями к выгоревшему небу. Он не услышал шагов, когда кто-то большой, горячий навалился со спины, окольцевав тело мускулистыми, в жесткой темной поросли руками, стиснув и лишив свободы, опасаясь, будто Джон начнет вырываться и попытается сбежать… Джон застыл на миг, окаменев и напружинившись. А потом с удивлением почувствовал, что ему вовсе не хочется ни вырываться, ни бежать… Наоборот, хотелось, чтобы прижали еще сильнее, чтобы раскаленный, твердый член, что сейчас упирался ему в копчик, спустился ниже, к ноющей от возбуждения промежности, к потяжелевшей, налитой мошонке… Он прикрыл глаза, откинув голову на грудь капрала Нейтона Дея… его синюю татуированную птичку между большим и указательным пальцем левой руки не заметить Джон не мог. Объятия ослабли, перестав быть оковами, одна рука все еще обнимала поперек груди, неслучайно задевая пальцами твердый сосок, вторая скользнула прямиком в пах, по-хозяйски заводя Джонни-младшего с полуоборота, как байк. Рот накрыл подставленную шею, не целуя – вгрызаясь в кожу, не тронутую загаром… Ему хватило терпения довести нечаянного любовника практически до разрядки, и Джон уже не стонал – хрипел сухим горлом, бесстыдно толкаясь в кулак стояком, в котором гудела бешенная кровь. Но вот на растяжку не достало ни сил, ни опыта… Капрал Дей посчитал, что гель для душа вполне сойдет за смазку, и теперь Джон расплачивался за это киношное заблуждение, попутно узнав, что такое «засадить по самые яйца»… Анус горел. Каждая трещинка, каждый натянутый миллиметр мышечного колечка… Дей сильно надавил на поясницу, Джон, расставив пошире ноги и уперевшись ладонями в перегородку, прогнулся, как послушная опытная шлюха. Член, разорвавший его надвое… как говорили ощущения… наверное дошел до печени, Дей тяжело навалился сверху, прижавшись мокрыми, горячими гениталиями к гладкому, прохладному заду… Они трахались, как обезумевшие звери, рыча, вскрикивая и кусая губы, чтобы не заорать в голос… Джон кончил сразу вслед за тем, как нечто в нем напряглось, запульсировало, выстрелило тяжелым, вязким семенем. Ноги подломились, и они оба сползли на пол под еле слышный шелест воды, все еще сыпавшей им на голову почти лондонским дождем… … Так некстати вспомнив капрала Дея, Джон сокрушенно подумал, отчего он все еще думает о переменчивых глазах безымянного пациента, от которого ему нечего хотеть… а не о миссис Галбрейт со сломанной лодыжкой, у которой из-за отравления угарным газом начал развиваться отек гортани и теперь придется делать ей интубацию… …позже он обязательно зайдет проведать уникальное молчаливое явление, но кровать окажется пуста, дежурная в приемной подтвердит, что молодой человек покинул клинику сам, достаточно твердо и самостоятельно, чтобы воспрепятствовать его намерению. Разумеется, это было непрофессионально и недопустимо в обычное время. Но теперь, когда пострадавшие заполняли не только палаты, но и коридоры на спешно собранных запасных кроватях, тех, чье состояние не вызывало опасений, либо забрали родственники, либо развезли по домам на каретах скорой помощи… Джон почувствовал щемящее чувство утраты – нелепое и острое. Незнакомец так и остался для него никем, без следа растворившись в чернильной ночи, оставив в сердце сто вопросов и неправильное взволнованное предчувствие. …А теперь это предчувствие лежало бессознательным изгвазданным мешком на мокром тротуаре, окончательно добивая отличное пальто и остатки достоинства. Дождь усиливался, Джон нервно осмотрелся по сторонам и полез в карман за ключами… Миссис Хадсон, домохозяйка, а не домработница… по счастливой случайности не слышала, как доктор Уотсон затаскивал бесчувственное тело на второй этаж, перепачкав грязной обувью всю лестницу…