Мы вернулись в наш любимый край

Давненько не ездил Фили на хорошем боевом баране. А зверюги Даина были на редкость хороши... Впоследствии Фили до пожилых лет не давал покоя вопрос — какого моргота их понесло тогда на воронью высоту. Ничем иным, кроме как опьянением битвой, когда враг обращен в бегство одной твоей волей, ничем другим такое решение объяснить было нельзя. Ну, уж не разумным расчетом точно. Они браво прорвались сквозь орчьи полчища, взобрались по отвесным стенам, перебили множество орочьих харь. А потом им, разумеется, необходимо было разделяться. Фили потер лоб. Ну, чистое же самоубийственное безумие. Самонадеянные гномы... Никуда не деться, это у них в крови. Дальше воспоминания были сумбурны, иногда вспыхивая кошмарной четкостью. Осквернитель тащит его как щенка. Cабля входит со спины между ребер... От этого наверное Фили до конца жизни будет просыпаться в холодном поту. Спас видимо запасной клинок. Фили еще только оказавшись в эреборской сокровищнице хорошо вооружился, по своему обыкновению упрятав несколько клинков под одеждой. На спине напротив сердца был запрятан самый большой, один из двух фамильных дуриновских широких мифриловых кинжалов. Второй был у Кили. Он еще помнил, как что-то кричал застывшим внизу фигуркам. Брата среди них не было, и это было самое жуткое. Сознание оставило его, когда он еще летел к земле. Следующее, что он он ощутил, было чувство, что даже нестерпимая боль не донимает его так, как холод. Промороженный до костей, он очнулся, лежа среди многих огней и давящей тишины. Потолок терялся в невообразимой высоте. Он был в горе. Не в силах пошевелиться и даже позвать на помощь. Заиндевевшие губы не слушались его, а мышцы отказывались повиноваться. Сколько он был в беспамятстве, Фили не знал. Спустя невыносимо долгое время Фили наконец расслышал, что он не один. Жалобный всхлип донесся до его слуха. Собрав все оставшиеся силы, Фили издал еле слышный звук, молясь, чтобы его услышали. Осквернитель не добил его, но сейчас его добивали холод и боль. Прошли томительные полминуты, Фили прикрыл глаза, погружаясь в забытье, когда над ним наклонилась заплаканная рыжая девушка-эльф. - Фили? - Мм.. - на большее не осталось сил. Даже глаз не открыть. - О, валар, ты очнулся... - Она коснулась его руки, - ты же замерзаешь, подожди, я сейчас, подожди... Помогите! - услышал Фили голос на краю сознания, - Скорее! Фили жив! Жив! …... Торин, Фили и Кили, подготовленные к погребению, возлежали на холодных каменных ложах. Гномы не стали прогонять Тауриэль, позволив ей остаться на ночь рядом с Кили. Торжественная панихида состоялась накануне вечером, на утро предстояло проводить героев в последний путь, в готовую усыпальницу в толще горы. Эльфийка безучастно сидела, дав волю слезам. Бурных рыданий уже не осталось, слезы просто непроизвольно лились и лились, а легче не становилось. Когда Фили издал звук, Тауриэль в первый момент решила, что ей почудилось. Когда стало понятно, что не почудилось, первая мысль была, конечно, совсем не о Фили. Позвав его родичей и убедившись, что Фили согрет, его раны обработаны, он окружен заботой и даже, возможно, теперь будет жить, Тауриэль вернулась к Кили. Коснулась камня, на котором он лежал, и ее передернуло от холода. Вспоминая ворчание Оина: «крепкий кхазад, крепкий, главное отогреть», и стараясь не задумываться над тем, что она делает, Тауриэль стащила тяжелого Кили с одра и уложила безо всякого почета на шкуры, на которых сидела сама. Шипя и обдирая руки, сняла с него погребальный доспех и венец. Сняла и свои кожаные доспехи и куртку, оставшись только в тонкой нижней рубашке. Уже совсем плохо слушающимися пальцами расшнуровала на Кили рубашку, рана у сердца запеклась и заиндивела. Вжавшись в ледяного гнома и стараясь абстрагироваться и не стучать зубами, Тауриэль укутала их обоих своим теплым плащом. «Сспокойной ночи, любимый», прошептала девушка. Несмотря на ледяное соседство, ей все-таки удалось вскоре провалиться в сон. Кошмары были тягостны. Большую часть ночи Тауриэль насмерть замерзала то среди снежного поля, то на открытом ветру горного перевала, то утопая в ледяной полынье. Но в темный предрассветный час сны изменились. На смену ледяным глыбам, пришел драконий пламень. Тауриэль проснулась и села, ища сбитый плащ, ее сотрясал озноб. Рядом с ней, раскинув руки, неровно и тяжело дышал Кили, он был без памяти, и его трясло в лихорадке. Девушка некоторое время смотрела на гнома в отупении, потом огляделась по сторонам, силясь понять — где она. Доходило очень медленно. Когда наконец дошло, Тауриэль закрыла рот ладонями, потом дрожащей рукой погладила Кили по волосам. «Крепкий кхазад», прошептала она. Потом все-таки с великим трудом встала и, стараясь не упасть, пошла звать на помощь. ….. Утро похорон наступило, но в горе царила форменная неразбериха. Одни гномы, в основном то были придерживающиеся традиций гномы отряда Даина Железностопа, требовали препроводить короля-под-горой на несомненно заслуженный им вечный покой, другие же, и то были в основном уцелевшие члены отряда самого Дубощита, требовали неслыханного. А именно растопить печи и прежде прогреть погибшего короля. И в качестве аргумента сторонники этой новаторской идеи приводили неопровержимый факт, даже два. А именно племянники короля, еще вчера собиравшиеся воспоследовать за ним на вечный покой, сегодня оба метались в горячечном бреду в своих постелях. Живые. Старший пришел в себя сам. «Крепкий кхазад!» с гордостью говорили все. Подробности чудесного возвращения в мир живых младшего племянника почему-то замяли. Хотя пробежал шепоток о том, что в лечебных покоях в горячке мечутся не только племянники Торина. Так или иначе, инициаторам прогревания велели охолонуть. Торин, Аркенстон и Оркрист заняли свое место в королевской усыпальнице. Даин благополучно взошел на престол. Таркун лично за всем этим проследил самым тщательным образом. А сам отправился догонять Бильбо, ушедшего не дожидаясь похорон. Правда поговаривали, что когда Бильбо Бэггинс, эсквайр, возвратился в свой когда-то уютный, а ныне разграбленный аукционом дом, распродажу спешно свернули вовсе не оттого, что его опознали родственники. С ним пришел и долгое время потом гостил в Хоббитоне один ничем особо не примечательный, но довольно грозный на вид короткобородый гном. Он во всеуслышание объявил, что готов поручиться за Бильбо Бэггинса, а спорить с ним хоббитам почему-то не захотелось. …... Поправлялись они тяжело и сложно. Раны были плохие. Тауриэль, благодаря Оину встала на ноги первая, но ее терзала только лихорадка. Кили был совсем плох первые дни. Оин даже опасался, что спасти его не удастся. Однако «крепкий кхазад» каким-то чудом все же пережил свои наихудшие часы. В самый тяжелый день Оин ушел отдыхать, еле держась на ногах, уже под утро, оставив с Кили Бомбура. Поднявшись после сна, он шел их проведать, уже не надеясь застать Кили в живых. Однако застал идиллическую картину. Кровати Кили и Тауриэль были сдвинуты почти вплотную, Оин только головой покачал. Кили и Тауриэль, изможденные, с кругами под глазами, безмятежно спали, крепко сцепившись пальцами. А Бомбур вовсю храпел, разместив свой обширный зад в кресле, а голову уложив в ногах тихо спящего Фили. После этого дня Кили очень быстро стал поправляться, и хотя встал он еще не скоро, а снова стрелять смог и того позже, тем не менее, за его жизнь никто уже не опасался. Фили выздоравливал медленнее. Первая лихорадка оставила его довольно скоро, но слабость и боли сохранялись. И если днем он уже пытался вставать и с помощью родичей даже добредал к окну. То ночами боли и кошмары не оставляли его и совсем измотали. Кили с болью и бессилием смотрел, как мучается брат. Но поделать ничего не мог. Только поил с ложки маковым отваром, чтобы притупить боль. А потом опять началась лихорадка. Фили таял как свечка, стало понятно, что с его плохо заживающей раной что-то не так. Тауриэль была уже почти совершенно здорова, и она попросила у Оина разрешения полечить Фили по-своему. К счастью, на сей раз недостатка в королевском листе не было. А вот результат стал неожиданностью для всех, из раны вышел крошечный кусочек, зазубрина орочьего клинка. Фили держал его на ладони, и его грудная клетка вздымалась. Словно он впервые после ранения смог наконец нормально вздохнуть. Кили обнял Тауриэль и прошептал ей на ухо: «спасибо», - улыбаясь и касаясь нежного острого ушка, - «вот теперь я точно перед тобой в неоплатном долгу». Тауриэль посмотрела на него искоса. «смотри, вот назначу плату, будешь знать» «э, какую еще плату, долг-то неоплатный» «ох, и ушлый вы, гномы, народ» «мы не ушлые», - Кили добирается до губ Тауриэль и, глядя в глаза, подняв брови, говорит, - «мы рачительные», - нежно целует Тауриэль в губы и вдруг спрашивает, - «а в чем плата?» «в поцелуях, конечно», - улыбается эльфийка, - «такого мастера как ты еще поискать». «по рукам!» - моментально соглашается Кили, и выглядит довольным как сытый кот.