The Desperates

Сехуну хватило ума поднять сначала трубку и сделать вид, что он всё ещё спит, что было недалеко от правды. Крис всё ещё не просыпался и, казалось, даже не шелохнулся ни разу, чтобы сменить положение. Хун черканул ему пару строк и положил записку под его очки на тумбе, наскоро натянув джинсы, надев майку и лёгкую толстовку. Он быстро собрался, стараясь не шуметь, схватил с тумбы флакон с парфюмом, подходящим по запаху на его феромоны, и от души «вылил» на себя. Не хватало ещё, чтобы от него разило агрессивным крисовым запахом, ведь после ночи «тело к телу» Сехун явно не источал чистый омежий аромат. А то, чем пах Крис, – ветивером с нотой корицы и горького шоколада – мог вычленить из череды запахов кто угодно. А подставлять собственную задницу под подозрения в связи с боссом, да ещё и перед новичком, Сехун не испытывал ни малейшего желания, а соответственно пускать на порог Тао было бы весьма опрометчиво. Он накинул кожаную куртку с подкладом и свалил из квартиры, где тут же наткнулся на улыбающегося «китайского лиса». – Учти, что у меня нет денег, – предупредил Хун, прикрывая плотно дверь. У него были лишь одни ключи, которые остались внутри квартиры. Тао кивнул и солнечно улыбнулся, крутя в пальцах солнцезащитные очки за одну дужку. На улице было невероятно тепло, и ночной снегопад только способствовал потеплению. Кое-где снег всё же уже начал подтаивать, но до месива снега с водой было далековато. Тао не мешкался и уверенно шёл по улице, вёл куда-то, а Сехун попросту шёл следом, бок о бок с ним. В конце концов они добрели до какой-то кофейни. «Китайский лис» пустил его вперёд, сделав приглашающий жест, открыв дверь, и вошёл следом. Внутри было уютно. Всё вокруг выполнено в мягких, тёплых тонах: массивные столы и стулья из красного дерева, бежевые скатерти и лёгкие, такого же цвета шторы. Солнечный свет проникал через широкие оконные рамы и мягко стелился по ткани скатертей. В заведении почти никого не было. Они сели поодаль от входа, в уголке, и Сехун решился завести разговор, только когда перед ним положили меню: – Почему мы здесь? И вообще, почему ты вообще пришёл ко мне в выходной день, с утра пораньше? – Сехун не ехидничал, просто был сбит с толку неожиданным вниманием и хотел лишь удовлетворить собственный интерес. – У меня трубу дома прорвало, пол залило кипятком, – усмехнулся Тао, даже не поднимая глаз. – Я вызвал мастера, и мне сказали… В общем, меня попросту выгнали из дома на какое-то время. А в Корее у меня вообще никого нет. Ну, если ты понимаешь… Сехун понимал. Но это не отменяло того факта, что нехорошее предчувствие всё равно терзало его изнутри. С Тао было комфортно и весело, он рассказывал о том, как перевёлся в корейский университет из-за престижа, поэтому пришлось уехать от родни и зарабатывать на жизнь самому. Он не жаловался на трудности, хотя по сехуновским меркам их было многовато в его жизни. Строгая хозяйка квартиры, которая хоть и не жила с ним, но частенько заглядывала и шпыняла юношу по поводу и без, долгие поиски работы и наконец даже не то место, где он пытался пробиться. Тао подавал резюме в отдел, где работал Чанёль, но ему сказали, что вакансий там попросту нет и не предвидится, поэтому его пихнули в отдел Криса, особо не спрашивая, когда китаец сказал, что работа ему нужна позарез. Они пили кофе с пирожными, Тао веселил Сехуна смешными историями из детства, а потом они просто гуляли. Сехун рассказывал о своей работе и о том, как родители избавились от него сразу после совершеннолетия, купив отдельную квартиру. С тех пор они сами по себе, а Сехун волен делать, что пожелает. – Пойдём туда? – вдруг громко воскликнул Тао, показывая на красочную вывеску с животными. Сехун не возражал. Помещение было просторным, но внутри не находилось ничего, что указывало бы на магазин животных. Оказалось, что они набрели на приют животных. Их приветливо встретила пожилая женщина и спросила, чего бы они хотели. Глаза Тао горели живым, настоящим теплом, и это не могло быть незаметным. Сехун это видел, видел собственными глазами. Женщина показала им дорогу в другое помещение, просторное, длинное, словно большой коридор, где по обеим сторонам на высоких столах располагались клетки, преимущественно с кошками. – У всех них разная судьба, – тихо пояснила женщина, следуя за парнями, – кто-то чудом выжил после избиений хозяевами, кого-то ещё при рождении выкинули на улицу. Большинство, конечно же, бездомные, да и те отличаются живучестью. Попадали к нам и такие, кто едва пережил столкновение с машиной, есть и потеряшки. Сехун приметил, что Тао остановился далеко позади них, рассматривая одну единственную клетку, и решил вернуться к альфе. – Смотри, он хорошенький, да? – улыбнулся Тао, смотря на Сехуна снизу вверх. Кот в клетке был явно не взрослый, но и не котёнок, худой и всем своим видом вызывал жалость. Однако Сехун не мог не согласиться с тем, что тот имел красивый, мраморный окрас, светло-серый с дымчатыми, почти чёрными полосками. Глаза же видно не было, тот их открыть не мог, но точно не спал. – Он недавний, попал к нам месяца два назад, был совсем плох. Повстречал бродячих собак, те его чуть не порвали, бедняжку. Тао разрывало на части. Он кусал губы и хмурился, прикидывал что-то и не смел сказать вслух. – Можно его купить? – обернулся к женщине Сехун и после кивка полез за бумажником. Сехуну не нужен был кот, лишний рот в доме не сильно его привлекал. Ему нужна была лишь улыбка «китайского лиса» и одобрение в его глазах. – Эй! – окрикнул Сехун альфу, спускаясь по лестнице из питомника, когда тот быстро пересек пролёт. – Это твой кот. Тао тут же обернулся и нахмурился. Его брови составили невообразимый и смешной рисунок, Сехун даже почти рассмеялся, застёгивая аккуратно куртку, чтобы не прижать кота молнией. – Не смотри на меня так, твой, говорю, кот. Ты же на съёмной квартире живёшь, да и хозяйка у тебя с прибабахом, значит, животных тебе точно нельзя, – пробурчал Хун уже лицом к лицу с альфой. – Я видел, как ты на него смотрел, поэтому купил его. Можешь приходить и играть с ним, разрешаю, – усмехнулся он и щёлкнул альфу по носу, чтобы вывести из задумчивости. – А теперь домой, а то я с котом и в полурасстёгнутой куртке. Если кто-то из нас заболеет, виноват будет один китайский лис… – Чего это лис сразу? И не ты ли говорил, что нет денег? – На кота – есть. Того это, топай давай.

***

Хань недооценивал Чонина. На следующий день после дня рождения Чанёля Чонин ушёл. Оставил только записку на кухонном столе и билет на концерт. «Разберись в себе, ладно?», – значилось аккуратным почерком. И Хань бы соврал, если бы сказал, что это его не задело. Прошло три дня с того момента, как Лу Хань открыл конверт с билетом, где стояла сегодняшняя дата. Чонин, скорее всего, зависал в театре сутками, работая над собой и оттачивая каждый элемент танца. Хань знал страсть, с которой Чонин отдавался своему делу. И он был действительно лучшим. Хань измерил температуру и понял, что наконец-то вылечился, хоть и кашель всё ещё преследовал его. Усугубившееся бурлящими гормонами состояние и вовсе не давало почувствовать себя здоровым. Около часа Хань провёл в душе, смывая с себя липкий аромат, въевшийся за ночь в кожу, и задался вопросом о внешнем виде. Таблетки он принял ещё с утра, и уже во второй половине дня нужна будет вторая доза. Он положил вдвое сложенный билет в бумажник, надел смокинг с лиловой, неординарно орнаментированной на воротнике и манжетах рубашкой, массивные металлические часы на левую руку и серебряный браслет, подаренный на первую годовщину отношений Чонином, на правую. Маленькое без изысков кольцо село на аккуратный мизинец правой руки, а тёмные, коньячно-шоколадного оттенка волосы забраны кверху тонкими невидимками. Хань придирчиво осмотрел себя в зеркале и решил, что образ незакончен. В руку лёг тонкий карандаш для глаз, и уже через две минуты Лу Хань завершил макияж, доставая последний штрих – бальзам для губ. До концерта оставалось ещё очень много времени, но Хань преследовал ещё одну цель. Ему было любопытно, хватит ли у него духу на авантюру или же нет. А начавшийся ко времени гиперактив, который к вечеру разольётся по всему телу, и вовсе подстёгивал Ханя к необдуманным поступкам. Дорога к театру заняла чуть больше полутора часов. Хань маялся от скуки в пробках, не решившись навлекать на себя неприятности в метро. Чонин не звонил все трое суток, и даже сейчас телефон молчал, словно выведенный из строя. Мог хотя бы поинтересоваться, придёт ли Хань на концерт. Он поленился сложить дважды два, не заглянул в билет, где крупными буквами было ярко выведено название и жанр сего представления, урвал краем глаза только время начала, да большего было и не нужно. Собственно не за этим он вообще тащился туда, были и другие цели. Ханя узнали и сразу проводили к концертному залу, где репетировала труппа. Точнее репетировала всего пара актёров, балетмейстер же сидел в позе лотоса на столе под башней из колонок, откуда раздавалось почти неслышное то ли потрескивание, то ли ещё что-то. Он медитировал с закрытыми глазами, чувствуя ошибки лишь слухом, и было бы глупо не признать, что он профессионал своего дела. Когда Хань прошёл на несколько рядов ниже, остановившись в самой середине амфитеатра, его взгляд мгновенно увяз в угловатой челюсти, широких скулах, полных губах и ямочке на подбородке. Сомнений быть не могло – Чонин. Кай, точнее. Хань знал, что в театральном мире он известен лишь громким псевдонимом, и реальное имя знали единицы. Но именно сейчас Чонин выглядел таким далёким, холодным и отстранённым, медитируя на высоком столе. Его волосы были безбожно выкрашены, и описание этому цвету Лу Хань придумал моментально – солнечный блик на металле. Волосы теперь агрессивно контрастировали со смуглой кожей и делали из Чонина какого-то безумного гения вкупе с мешковатой и свободной льняной рубахой такого же неотразимого белоснежного оттенка. Узкие тёмные штаны до середины икр явно сковывали движения, но Чонину это не мешало. Да и побитый в нескольких местах пол сцены, щедро посыпанный отколовшимися щепками, тоже не доставлял проблем босоногому балетмейстеру. – Господин Лу, – тихонько окликнули Ханя сзади, заставив отвлечься от созерцания собственного парня. – Я рад, что вы заглянули пораньше. Чашечку кофе? Хань кивнул, доброжелательно улыбнувшись, и, бросив последний беглый взгляд на Чонина, развернулся, чтобы уйти из зала. Ястребиный взгляд вытряхивал из Ханя душу, ноги подгибались сами по себе, и идти к лифту уже было здорово неловко. Чонин познакомил его с Ким Минсоком около года назад, и тогда Хань в самом деле пожалел, что не верил в детстве в сказки. Не выдал бы тогда всем своим видом произошедшую внутри него катастрофу, которой он никак не ожидал. Благо Чонин, кажется, ничего тогда не заметил. Они поднялись на шестой этаж, всё это время не разговаривая вообще, и прошли по длинному, устланному ковром коридору в самый конец. Минсок вставил ключ в замочную скважину, легко прокрутив его два оборота, распахнул дверь и галантно пригласил Ханя войти первым. Внутри имелось просторное помещение для секретаря, далее же впереди была ещё одна дверь, уже тяжёлая на вид, двустворчатая, из тёмного дерева. Хань прошествовал вперёд и дёрнул обе ручки на себя. Он уже бывал здесь, но вот без Чонина – ни разу. Лу Хань удобно устроился в одном из кресел, что стояли вокруг небольшого столика, потому что держать его ноги уже совсем отказывались. Минсок прошёл чуть вглубь кабинета, остановившись у трюмо, где удобно расположилась внушительная по размерам кофемашина. Минсок искоса глянул на Ханя и улыбнулся уголком губ. – Мой секретарь ушёл по личным причинам, – заливая воду, произнёс Минсок. Его слова будто разрезали осязаемую тишину ястребиным когтем и подобрались к Ханю ещё ближе. – Ты всё ещё разбираешься со своей работой или уже давно передумал переходить к нам? Хань здорово поперхнулся воздухом, хоть и ждал этого вопроса. Минсок предлагал ему ещё год назад перейти работать к нему, когда Хань жаловался на отдел и сотрудников, которые ни черта не смыслят в том, что делают. Лу Хань думал, что уже прошло слишком много времени, чтобы всё ещё ждать, да и повторно задать тот самый вопрос. Ему предлагали сыр в мышеловке, бесплатный, вкусный и красивый, и он прекрасно понимал, за какие заслуги это бы купилось. Хань чувствовал себя рядом с Минсоком маленькой мышкой, с которой играются, совсем не чувствуя мук совести. Мышка давно уже в ловушке, но она всё ещё ждёт свою кошку, которая может спасти её от ястреба. Минсок знал, что у Ханя на тот момент был Чонин, но теперь всё осложнялось тем, что Хань уже не чувствовал потребности в Чонине. Ему было с ним скучно, Чонин раздражал его одним своим присутствием, а без ежедневных скандалов, подогревающих их общую сковороду, прожить было и вовсе невозможно. Хань лил в огонь масло не скупясь и предпочитал заканчивать всё быстро, феерично и с размахом. То же относилось и к Чонину. Но Хань, куда бы в свет не выходил, всегда держал свои проблемы в отношениях при себе, убеждая окружающих, что у них всё прекрасно и лучше и быть не может. Ему верили и завидовали – не каждый сможет на протяжении трёх с лишним лет облизывать своего партнёра, а вот Хань завистью к самому себе похвастать не мог. И теперь перед ним вставала большая проблема. Как говорится, и на ёлку залезть и не уколоться. Однако Хань знал, что отступать уже некуда, и если сейчас он встанет и уйдёт, то набросит на себя большую такую тень подозрений. А этого ему меньше всего хотелось. Хотелось лишь пощекотать нервы и разобраться в себе. Чонин сам посоветовал. И подтолкнул, вестимо, тоже собственноручно. – Я думал, срок давности этого вопроса истёк, столько времени прошло, – нахально ухмыльнулся Хань, стараясь напустить на себя вид спокойствия и расслабленности. Кофемашина зажурчала, разливая кофе по кружкам, давая им обоим время, чтобы придумать продолжение к диалогу, который не клеился. Хань подумывал, что «ястреб» уже давно догадался о цели визита, ведь от него, если быть честным, за версту разило неприятностями на пятую точку. – Ну, ты же знаешь, у тебя особый случай, – Минсок повёл раскрытой ладонью, на указательном пальце которой сверкнул массивный перстень из золота, подкрепляя своё благоволение Ханю и заставляя его при этих словах неслышно скрипнуть зубами. – Я готов ждать, сколько потребуется. Но ты с этим тоже не затягивай, – предупредил он и уже хотел двинуться к столику, но Хань подорвался с места и вмиг очутился на расстоянии вытянутой руки от Минсока. С такой позиции Хань видел, что «ястреб» ниже него на пару сантиметров, однако это отнюдь не умаляло его энергетики, под которой у Ханя эфемерно раздвигались в стороны колени. Наверно, это был какой-то блокиратор умных мыслей в голове Ханя, когда Минсок находился на опасном расстоянии, но вот тот момент, когда чашки вновь заняли место на трюмо, а Ханя жёстко так припечатало чужим телом к стене, он как-то упустил из виду. Спрашивать, правильно ли его поняли, Минсок явно не собирался, а вот вытрахивать из Ханя душу на протяжении долгого времени – очень даже. Мышка свою кошку послала нахер и сама прибежала в когтистые лапы ястреба. Куда уж тут головой думать, когда гиперактив в самом разгаре… У Ханя, казалось, даже действие таблеток выветрилось, когда твёрдые, влажные губы коснулись прохладной кожи шеи, после поднялись выше, к челюсти, замыкая цепочку жадным, исступлённым поцелуем. Хань горел изнутри, скидывая давно расстёгнутое пальто на пол и оттягивая пальцами короткие, педантично уложенные рыжие волосы Минсока. Лу Хань цеплялся за сильные плечи, когда пуговицы его рубашки одна за одной открывали молочную кожу, подставляя её под поцелуи, и твёрдые, покрытые вокруг мурашками соски. Его трясло, словно под напряжением, всё сильнее и сильнее с каждым поцелуем, спускавшимся вниз. Пряжка на брюках звякнула так отчётливо, что Хань на секунду вернулся в реальность из своего воспалённого воображения и вспомнил о том, что по сути должно было его остановить ещё до того, как он вошёл в этот кабинет. – Прогони меня, чёрт подери… – это Хань успел сказать ровно тогда, когда его напряжённая плоть оказалась в жарком и влажном, когда последние остатки свежего разума испарились так же быстро, как и пришли. Ханя сожрёт совесть потом, но не сейчас, когда «ястреб» лишал его остатков воли, заставляя еле держаться дрожащими ладонями за шершавую стену, а ноги подгибаться всё сильнее. Он сполз по стене сразу же, как Минсок отстранился, потому что держаться больше не мог – в ногах, словно пудинг, застыла слабость, а глаза закрывались, будто он не спал трое суток. – Будем считать, что я дал тебе шанс спасти отношения, – присел перед опьянённым Ханем Минсок, – хотя ты и без меня прекрасно знаешь, что я не настолько щедр. Я сделаю вид, словно здесь ничего не было, только из уважения к Чонину. Но знай – придёшь ещё раз с целью проверить свои чувства к нему, я не стану церемониться больше. Не ходи по лезвию – плохо кончится, – по-братски хлопнув Ханя по плечу, он направился к двери, кинув по дороге: – будешь уходить – дверь захлопни. Хань пришёл в себя далеко не сразу, а когда додумался взглянуть на часы, там уже была половина седьмого – как раз, чтобы успеть сбегать до цветочного. Привести себя в порядок в этот раз было трудно: залаченные волосы выбились из-под заколок, карандаш на нижних веках поплыл в стороны, а его внутреннее состояние можно было оценить как «пошли все нахер». Какой концерт, когда он внутри себя переживал личную трагедию? Вроде и до сыра было недалеко дотянуться, а вроде и совесть не позволяла. Хань был благодарен Минсоку за то, что тот дал ему шанс уйти, потому что сам он остановиться на середине бы не смог. Не в этом случае… Место на втором ряду возле него было свободным, однако Хань всё равно опустил мокрый от растаявшего снега увесистый букет роз глубокого бордового цвета себе на колени, стараясь прийти в себя. Свет выключили почти сразу, но представление задерживали, и Хань всё ещё не удосужился взглянуть в любезно подсунутое ему на входе либретто. Он мял его в руках, но в темноте даже не пытался прочесть что-либо – всё равно не получилось бы. Его руку, небрежно забытую на подлокотнике, обняла пятерня тёплых пальцев, и Хань с испугом оглянулся под наступающую из колонок тревожную музыку, увидев мягкую улыбку Ким Минсока. Его лицо отдавало фиолетовыми софитами, что играли с драгоценным камнем в его ухе и тонули в глубине тёмных глаз. – Давно задаюсь вопросом, насколько тесна ваша связь с Чонином, раз вы до сих пор отвергаете меня, – усмехнулся Минсок, обдавая ухо Ханя тёплым дыханием. – Знаете, мне сейчас есть с чем сравнить. У меня есть выбор так же, как и у вас, но вы ни разу не поинтересовались, когда приходили ко мне, есть ли у меня партнёр. И правильно делали, потому что для меня любой партнёр на вашем фоне теряется и блекнет. Дам голову на отсечение, что у вас так же. Не знаю, сколько ещё вы собираетесь бегать, не буду называть себя вашей судьбой, но от этого не убежать. Вы всё равно мыслями будете возвращаться в это начало конца. Вы сомневаетесь в собственных отношениях спустя долгое время, значит, они перестали вас воодушевлять. Значит, пора менять варианты. Значит, пора обратить внимание на то, что вас манит. Неужели вы думаете, что природа столь глупа – позволить вам остаться там, где вы остаться не можете, если она сама даёт вам выигрышный билет. Не ворочайте носом и возьмите его наконец, слишком долго вы думаете над очевидным. С этими словами Минсок отпрянул, и ухо Ханя тут же похолодело, так же, как и весь он, словно оглушили ведром ледяной воды. Он вырвал свою ладонь из руки альфы, яростно схватившись за букет ближе к середине стеблей, и отчаянно, но бесшумно взвыл, кусая губу и ослабляя хватку – несколько шипов вонзились через обёртку в ладони, вызывая на глазах солёную пелену. На сцене разгоралась драма, которой Хань не замечал: Чонин выражал всем своим естеством отверженную любовь, в то время как та самая пара с репетиции показывала любовь взаимную. Хань же переживал внутреннюю катастрофу и нехотя поддавался убеждениям Минсока, всё больше предаваясь отчаянию. Хань даже не заметил, как в зале включилась огромная хрустальная люстра. А он так и сидел весь израненный с букетом роз на коленях. Когда Хань вышел в холл, столпотворение было дичайшим, однако по настроениям толпы он уловил, что Кай, кажется, остался в гримёрке для интервью, а после – собирался следовать расписанию дальше, поэтому на фанатов времени у него явно не оставалось. Хань не знал, какое у Чонина расписание могло быть после, наверное, какая-нибудь закрытая вечеринка в честь начала показа новой оперы-балета, как услышал Хань краем уха. Ничего не оставалось, кроме как сесть в машину и отправиться обратно домой. Хань вообще великий везунчик – попасть в самые длинные пробки дважды за день. До дома он добирался в полностью разбитом состоянии с букетом уже немного потерявших вид цветов и таким же букетом в виде раздразнённого организма и поднявшейся на фоне стресса температурой. Вид был не из лучших, а если честно, то и вообще по ужасности мог посоревноваться лишь с теми, кто не спал суток по трое, а то и больше. Было безумное желание завалиться на кровать и спать до победного. Всё равно послезавтра уже на работу – больничный ему вряд ли кто-то продлит. Ключ в замке застрял, а после – дверь поддалась даже на лёгкий толчок. Хань подумал, что забыл закрыть дверь, ведь раньше с ним такое случалось, не обратил внимания и шагнул в темноту, закрываясь от окружающего мира. Рядом что-то грохнуло, а потом Хань уже второй раз за день проехался лопатками по стене со всей силы. Но испугаться почему-то совсем не захотелось. В нос ударил знакомый спокойный запах древесины с горькими нотками мандарина, и Хань прочувствовал всю свою прелесть гиперактива совсем без действия таблеток. С Чонином он ещё никогда не действовал так опрометчиво. Они и не спали-то ни разу в этот период, предпочитая не рисковать. Ханю наотмашь прилетело пятернёй в лицо, но приложить что-либо холодное, чтобы снять горящий след со щеки, не дали – прильнули к губам, распаляя и согревая дыханием морозную с улицы кожу Ханя. Ему хотелось выместись за дверь, лишь бы не чувствовать себя так паршиво, как сейчас. Он мог думать, действовать рационально и отключать мозг не собирался – и это всё давало ему право ненавидеть себя больше, чем когда-либо. Хотя бы потому, что с Минсоком все стоп-краны срывались моментально, хоть Хань и был под действием таблеток. – Я видел, как ты уходил из зала с Минсоком, – прохрипел альфа в губы Ханя. Хань лишь притянул к себе Чонина за шею, заняв его рот очередным отчаянным поцелуем, чтобы с его языка не соскользнула вдруг тяжёлая для них двоих с Минсоком тайна – они парные…