Под несчастливой звездой

      Земля всегда притягивала его, манила к себе, впрочем, как и других жителей Ковчега. Почти каждый день он фантазировал, как однажды сможет ступить на рыхлую почву, дотронуться пальцами до коры деревьев и её зелёных листьев, как он сможет вдохнуть смешанный запах свежего, чистого воздуха и цветущих цветов. Закрывая глаза, он рисовал в мыслях картинки того, как различные животные бегают вокруг него, как он касается их шерсти, а они утыкаются мордами в его руку.       Он мечтал оказаться дома, в котором никогда раньше не был. Но суть в том, что всё это было лишь мечтами, которые, возможно, никогда не смогут воплотиться в жизнь. Между ними и их родной планетой был целый космос и радиация, что убьёт их, едва успеют они раскрыть двери корабля и ступит наружу.       Каждую ночь его мечты рушатся о реальность, жестокую и мучительную. — Мистер Кейн?       Он дёргается, стоит женщине коснуться его плеча, но оборачивается, отрывая взгляд от окна, через который мог разглядывать планету и космос часами. Молодой парень переводит взгляд на доктора и, стоит ему только встретиться с её глазами и прочесть в них неподдельное сожаление, его губы сжимаются в белую линию. Он понимает, прекрасно всё понимает и внутри что-то обрывается, что-то тёплое и светлое. — Роды оказались сложными, её организм не смог справиться с этой нагрузкой, — она вновь кладёт ладонь на его плечо и слегка сжимает его, но он этого легче не становится. — Мне очень жаль, мистер Кейн.       Маркус опускает голову, невольно сжимая руки в кулаки до побеления костяшек. Он не любил её, всё, что связывало их с Элизабет Форбс — кровать, которую они периодически делили на двоих, холодные вечера, во время которых они согревали друг друга и лишь несколько ужинов, которыми они пытались начать в своих жизнях что-то более серьёзное, чем секс. Не получилось. Единственное, чего они смогли добиться — зародить новую жизнь, пополнить число человеческой расы. — Что с ребёнком? — спустя несколько минут молчания, наконец подаёт голос Кейн.       Убрав руку с его плеча, женщина, только что проводившая на тот свет свою пациентку, слегка улыбается, когда парень переводит тему. — Девочка в полном порядке, — в её взгляде мелькает грусть, когда она вдруг осознаёт: этот ребёнок не познает материнской заботы и тепла. — Идёмте, я провожу вас к дочери.       Он не хочет идти, но миссис Уильямс, женщина средних лет, с лёгкой сединой в голове, тянет его за руку, не оставляя выбора. Маркус широкими шагами следует за доктором, стараясь не встречаться взглядом с мед. персоналом, что смотрит с такой же жалостью и сочувствием. Мужчина поднимает взгляд, когда женщина останавливается, подходит к небольшой кроватке и берёт на руки новорожденную. Она подходит ближе и протягивает ему ребёнка, но Кейн, затаив дыхание, не решается взять в свои руки такую ответственность. — Она очень красивая, мистер Кейн, — лепечет докторша, а потом кивает на девочку. — Возьмите же её. Теперь вы — всё, что у неё есть.       Он робко протягивает руки и неумело обнимает малышку. Её большие карие глаза смотрят на него с любопытством и Маркус прерывисто вдыхает, заворожённый красотой собственной дочери. Новорождённая тянет к нему ручки и касается своими крошечными пальчиками его скулы, а мужчина перестаёт дышать от этого. Внутри всё сжимается, а эмоции, кажется, вот-вот разорвут его на кусочки. Маркус не хотел, чтобы это дитя появлялось на свет, настаивал на прерывании беременности, но Лиз была тверда и непреклонна как скала, не позволяя ему даже думать об этом. И сейчас, когда девушка, носившая его ребёнка столько месяцев, была мертва, а сама малышка, такая хрупкая и беззащитная, прижималась к его груди и обхватывала его пальцы своими ладошками, он вдруг осознал одну простую истину: он никогда никому не позволит причинить вред его дочери, его плоти и крови.       Детский плач, не прекращающийся ни на мгновение, сводил его с ума. Хватаясь за голову, готовый уже рвать себе волосы и кричать во всё горло, Кейн расхаживал вокруг кровати дочери уже битый час, не зная, как прекратить эту пытку.       Ей было уже несколько месяцев и, как говорили врачи, никаких угроз для здоровья не было, даже несмотря на преждевременные роды. Но почти каждую ночь эта девочка устраивала концерты, мешая отцу отдыхать и набираться сил, чтобы на следующий день приступить к работе. Он трудился все двадцать четыре часа в сутки: старался быть хорошим отцом, выполнял обязанности, что легли на его молодые плечи, дабы в будущем осуществить свою мечту и стать Канцлером их дома. Маркус действительно хотел заботиться о своих людях, взять на себя всю ответственность, вести их за собой. Он был уверен, что справится с этой.       Но сейчас эта уверенность блекла. Как он может отвечать за жизни тысяч, если не может взять под контроль даже собственного ребёнка? После возни с ней сил не оставалось ни на что. Видимо, с мечтой можно попрощаться и выкинуть её в открытый космос.       Вновь взяв Эллисон на руки, он замирает, когда плач неожиданно прекращается, но уже через мгновение радость оставляет его: она вновь кричит, а слёзы текут по её маленькому личику.       Секунду спустя раздаётся стук в дверь. Через ещё одну — дверь отворяется и молодая девушка с обеспокоенностью смотрит на парня, смущённо кусая губы. — Маркус, мы уже действительно начинаем волноваться. Ты уверен, что она ничем не больна? — Моя дочь абсолютно здорова, Эбби, — даже не одарив её взглядом, резко отвечает брюнет. — Прости, — тяжело вздыхая, произносит Маркус, виновато посмотрев на девушку. — Всё в порядке, — Гриффин отмахивается и подходит к нему, делая вид, что вовсе не замечает, как каждый мускул его тела напрягается. — Можно?       Нахмурив брови, он всё же кивает и позволяет светловолосой взять дочь с его рук. Облокотившись о стол, он с усталостью смотрит на ребёнка. Его глаза широко распахиваются, когда Эбби, аккуратно взяв девочку, прижимает к себе и напевает тихую мелодию. Малышка Элли успокаивается, а спустя минуту её глаза закрываются и юная Кейн уходит в мир снов. — Как ты... — Возможно, всё дело не в здоровье, — тихо прерывает блондинка. — Ребёнку не хватает её матери.       Вновь сочувствующий взгляд, от которого его тошнит. Он не хочет, чтобы Эбби жалела его, смотрела так же, как и все остальные. Ничего ужасного в том, что он один воспитывает ребёнка, нет. На Ковчеге есть десятки других родителей, с такой же участью. — Эбби... — Нет, Маркус, — Гриффин качает головой. — Я по твоему взгляду вижу, о чём ты хочешь поговорить, но этого не будет. Я замужем и у меня тоже есть дочка, как и у тебя. Сейчас мы должны сосредоточиться на наших детях, а прошлое оставить в прошлом.       Она уходит спустя полчаса, положив спящего ребёнка в кроватку и вновь разбив его сердце. Уходит к мужчине, что её не достоин и их ребёнку. Уходит, оставляя его наедине с дочерью, которую он не в силах успокоить.       Единственная, кого он действительно любил, оставляет его одного, разбитого и сломленного, меняя в этот момент всё в его жизни, перестраивая его, ломая.       Навсегда.

***

      Дверь распахнулась и несколько охранников вошли внутрь, без согласия и предупреждения. Захлопнув книгу и кинув ей на кровать, я вскидываю подбородок, напрягаясь, когда один из амбалов подходит ко мне, а другой занят моей сокамерницей. Блейк что-то кричит, я же не произношу ни звука, когда меня грубо хватают за шею и тянут в коридор, попутно нацепив на руку какой-то металлический браслет. — Что происходит? Какого хрена вы делаете? У нас ещё есть время, нам нет восемнадцати!       Я бросаю на Октавию предупреждающий взгляд, призывая к спокойствию. Даже если Канцлер решил привести в исполнение смертную казнь раньше положенного срока, наши истерики и крики ничем не помогут. В любом случае, не думаю, что Джаха настолько жесток, чтобы убить нас без повторного прослушивания. Я надеюсь на это, хотя, проведя несколько лет за решёткой и вкусив всю жестокую реальность, скрывающуюся от детских глаз, я начинаю сомневаться в справедливости и милосердии человеческой природы.       Мы — хищники, а хищникам не пристало кого-то щадить. — Эй, отпустите её! — я слышу холодный голос отца, и каждая клеточка моего тела натягивается как струна на инструменте.       Грубая хватка охранника исчезает и секунду спустя меня разворачивают, а я встречаюсь взглядом с такими родными глаза. Мне стоит больших усилий, чтобы не дать слезам прорваться сквозь маску равнодушия и не обнять Маркуса, крепко сжимая его плечи и вдыхая знакомый одеколон. Несмотря на всю злость, что до сих пор живёт в моём сердце и подпитывается воспоминания, я скучала по нему, скучала так сильно, что становилось больно. — Ты объяснишь, что происходит? — мой голос грубее, чем мне хотелось бы и на мгновение отец опешил, но всё же обнимает меня и уводит в сторону, подальше он шума. — Было решено отправить сотню заключённых на Землю, — он останавливается, кладя руки на плечи и заставляя посмотреть в его глаза. — Ты отправляешься Домой, Эллисон.       Наверное, мне стоит обрадоваться и обнять его, широко улыбаясь.       Наверное, мне стоит быть благодарной, что вместо казни я получаю шанс вернуться на родную планету в числе первых.       Но этого не будет.       Мы обречены, на нас поставили жирный крест. Радиация убьёт нас, или же это сделает космический корабль, что разрушится и сгорит сразу же, как только мы войдём в атмосферу. Это провальная операция и мой отец уже догадывается об этом. — Ты действительно этого хочешь? — он знает, что я имею ввиду. Знает, что я понимаю, что мы умрём. — С вами всё будет хорошо, Элли, — заправляя локон моих тёмных волос, тихо шепчет Маркус. — Мы все надеемся, что жизнь на Земле возможна.       Надежда — глупое слово. У моей матери была надежда растить меня и быть счастливой. У него была надежда стать Канцлером, осуществить свою мечту.       У меня была надежда выбраться из клетки и жить нормальной жизнью, без клейма заключённой.       Но надежды — лишь пустой звук, они ничего не значат в этом мире, ни к чему не приводят.       Впрочем, разве у меня есть выбор?

***

      Несколько идиотов отстёгивают ремни, думая, что это весело — возвышаться над полом тогда, когда в каждую секунду мы можем разбиться. Октавия, сидящая рядом со мной, улыбается, а я лишь качаю головой, в очередной раз убеждаясь в тупости людей. — Брось, Эл, — пихая меня локтём в бок, Блейк усмехается. — По крайне мере, теперь мы не заперты. — Да, хоть умрём свободными, — закатывая глаза, отвечаю я. Октавия качает головой. — Ты всегда такая пессимистка. — Скорее, реалистка.       Корабль трясёт и, если бы не ремни безопасности, уверена, все мы превратились бы в решётку. Мой взгляд скользит к парням, что решили поиграть с собственными жизнями, и я замираю: один из них мёртв. — Что ты на это скажешь, Октавия?       Всё затихает и, спустя долгие несколько минут, мы решаемся расстегнуть ремни. Все заключённые, а именно целая сотня ребят, спускаются вниз Корабля, толпясь у двери. Об умершем парне все тут же забывают и эта мысль вызывает во мне ухмылку. — Эй, радиация может убить нас!       Я смотрю на светловолосую девушку, которую когда-то знала слишком хорошо. Я помню, как мы с Кларк веселились, будучи маленькими, как играли в прятки и доводили бедного Уэлса, как делали какие-то глупые и неуклюжие подделки, пытаясь обрадовать родителей. Я помню, как миссис Гриффин была против этой детской дружбы, но так же я помню, как порой она заботилась обо мне, позволяя хоть на мгновение узнать, что это такое — быть с матерью.       Сглотнув образовавшийся в горле комок, несколько раз моргаю, чтобы прогнать ненужные сейчас воспоминания, и перевожу взгляд на молодого парня, что, несмотря на предупреждение Кларк, открывает дверь. Старший брат Октавии, судя по тому, как девушка бросается на него с объятиями и ласково называет его «Белл».       Семейное воссоединение не трогает моё сердце, громкий гул незнакомцев размывается, стоит двери отвориться и свежему воздуху ворваться внутрь. Я чувствую, как ноги вдруг становятся ватными.       Маленькими робкими шагами я иду к выходу отсюда, а когда мои ноги ступают на твёрдую землю, я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Кислород! Такой чистый, такой естественный. Мои лёгкие станцевали бы танго, если бы имели такую возможность. — Мы вернулись, сучки!       Я слышу смех, разбавленный радостным криком своей подруги. Мой собственный смех! Это настолько редкое явление, что я сама удивляюсь.       И в этот миг все проблемы Ковчега, все мои страхи и демоны растворяются, сменяясь счастьем. Я подпрыгиваю, раскрывая глаза и поднимая голову, устремляя взгляд на ярко синее небо, которое никогда раньше не видела. Пейзажа красивее и придумать невозможно.       Да, мы вернулись, сучки!