Лето приходит каждый год.

      Прошло достаточно времени для того, чтобы мне в ноздри ударил сладкий запах цветущих вишен. Конь отмерял копытами расстояние до ближайшего населенного пункта, где мог оказаться Белый Волк. Я смотрел вниз, погружённый в мысли, пока не очнулся от осознания, что белых лепестков вокруг становится всё больше.       Деревья, чернильными росчерками испещрившие небо, плакали этими нежными хлопьями, заставляя о чём-нибудь сожалеть. Если бы не всё то, что было позади, я бы о чём-нибудь непременно пожалел. Будь я мягкотел и сентиментален, может быть, пожалел бы о каком-нибудь убийстве. Сейчас природа возвышалась, как огромный расцветающий кафедральный собор. Кажется, даже зазвенели бы колокола, если бы было, во что бить в церковном бреду.        Несколько лепестков смахнул с седла, и их цвет очень напомнил о белых волосах, от которых всегда пахло горькими травами и одним особым, терпким, природным запахом. Последний раз, когда я чувствовал его, Волк был в моих руках. Замкнутый, шершавый, тёплый.        Меня вела судьба. После очередного убийства я развёл костёр и, сидя рядом с трупом убитого чудовища, долго смотрел на пламя. Оно плясало и шипело, но не слишком-то грело, несмотря на то, что содержимое котелка вскипало очень быстро. Оно зачаровывало своими языками-лентами, как ретивая танцовщица, и в какой-то момент я почувствовал острую необходимость двинуться в путь. Неважно куда. Главное, чтобы передо мной мелькали пейзажи, а подо мной — изредка фыркал верный конь.        Это был якорь, для которого моя грудь стала морем. Судно никак не могло затормозить, поэтому тащило якорь за собой. И я блудным псом брёл вперед, продираясь через леса и горы. Близился конец весны. Больше миленьких крестьянок показывалось из своих домов, сверкая обнажённой гладкой кожей.        И я вспомнил, что у тебя я её такой никогда не видел. На тебе вообще было когда-нибудь живое место?        Я нашёл Волка в селении неподалёку. Правда, для этого пришлось лишний раз показать, что я не люблю долгих разговоров. Развязав язык трактирщику, я тихо вскрыл замок и проник в комнату, где поселился Геральт. Шагая по-кошачьи тихо, зашёл и в соседнем проёме заметил лёгкий пар. Удивлённый обнаруженным, хмыкнул и задумался, а так ли мне это необходимо. Все мои мысли чуть погодя развеял вид его откинутой в расслаблении головы. Ты был уязвим как никогда. Пахло свежими смолами, воздух был колючий. Запах, отлично перебивающий аромат крови.        Ты закрыл глаза весьма кстати. Встал прямо перед тобой, а ты и не заметил. Лежишь себе, раскинувшийся во всей красе. Одно движение, и я бы коснулся изуродованной шрамом лодыжки, а потом мог бы пойти от неё и до колена. Не меньше манит изящная линия от плеча до шеи. Ты действительно не видишь меня или не хочешь видеть?        Не хотелось бы прерывать твоего покоя. Удаляюсь, пятясь, как вдруг неудачно скрипит мокрая половица. Резко открываешь глаза, вскакиваешь, и было бесценно видеть, как меняется твоё выражение лица, когда видишь, что это именно я.        — Здравствуй, Геральт из Ривии. Давно не виделись.        Вроде бы давно знакомы, а ты пытаешься сделать вид, что тебя абсолютно не заботит нагота. Ещё не хватало прикрываться, ты же не барышня. Или я ошибся?        Но Волк расправил плечи.       — Уже? Я и не заметил, — хмыкнул он и пригладил влажные волосы. — Что-то это место не слишком подходит для честного поединка.       — Я люблю грязные игры, — многозначительно произнёс Лето из Гулеты и осмотрел ведьмака с ног до головы. — А любителям честных поединков я не завидую. Кто знает, что произойдёт, когда ты вот так сидишь, ничего не подозреваешь? А на героическую смерть, о которой все мечтают, произошедшее тут было бы похоже мало.       — И, тем не менее, я всё ещё невредим, — Геральт пожал плечами, садясь обратно в бадью, но при этом чувствуя себя в большей степени скованно и напряжённо.        — Ну-ну, не надо метаться по клетке, — Лето поднял ладони, вскоре хитро сощурив глаза, и сбросил кожаную куртку на пол. Ножи в ней зазвенели. Как и пояс с зельями, ножны и пряжка пояса.        — Сейчас вишни в цвету, один ты не приветствуешь конец зимы, — произнёс он приглушённо, чувствуя, как давно не контактировал с тёплой водой. Геральт поморщился, когда почувствовал, что львиная доля воды ушла в пол. Если Лето захочет выйти обратно, ведьмак останется ни с чем.        Их ноги соприкоснулись. Белый Волк нахмурился и встал, но Лето придержал его за колено, надавил и принудил вернуться обратно. Ему понравилось, так что ладони он не убрал. Наоборот, рука проскользила дальше, и ведьмак невольно придвинулся к нему ближе. Геральт был дальше от края бадьи, чем было необходимо, так что, чтобы удержаться, пришлось ухватиться за предплечья Лето.        — Слишком большой градус, учитывая, какой сейчас месяц, — с ироничной улыбкой произнёс ведьмак, удушаемый ростками зелени, оплетающими грудь.        — Несмотря на это, чаще уезжают с севера на юг, а не наоборот, — Лето двинулся ближе к середине, чем окончательно стеснил ведьмака, почувствовавшего, что на теле первого появилось несколько новых шрамов.        — Холод меня не беспокоит, — Геральт закрыл глаза, чтобы не смотреть на мужчину, и попытался отодвинуться, однако хорошо освоившийся гость взял бразды правления на себя и этого не позволил. — Я привык мёрзнуть.        — А меня всегда одолевает жар, Белый Волк.        После этих слов Геральт почувствовал, как глаза застелила тьма, а тело — отупляющая нега. Лето нравилась хищная грация в теле мужчины, в которой не было ненужной тяжести. Гибкий, жёсткий, основательный, без лишних штрихов, как сбалансированный натюрморт. Много чудовищ удалось победить Белому Волку, однако одно из них всё же смогло застать того врасплох и утянуть в омут, из которого не так просто вернуться. Плотоядный исполинский Кракен, заковавший его в кандалы своих объятий, неумолимо тянул ведьмака на самое дно его скрытых плотских желаний. Ему лишь оставалось с равнодушием смотреть, как поверхность постепенно отдаляется, и приближается — мёртвое илистое дно, полное нечисти. В том числе, как он полагал, его мыслей.        Геральт осознает себя, лишь когда чувствует, как деревянный край бадьи врезается в поясницу. Руки его напряжены от усилий. Колючая щетина Лето колет грудь и ключицы. Он с упоением внимает дрожи тела ведьмака, поддерживая того под коленями и телом чувствуя всё твёрдое отношение к себе.        — Странно видеть тебя без перевязи в волосах, — Лето поднимает голову, в который раз карябая кожу, и хмыкает.         — Ты бы и не такое увидел, если бы ещё как-нибудь ворвался, — глухо произнёс Геральт, и снова перед глазами засияла теряющаяся поверхность, так хитро ускользающая от тянущихся к ней рук.        Я внимал каждому телодвижению, выдоху, брошенному взгляду и вырвавшемуся вздоху. С дыханием можно было поглотить частичку его самого, перехватить биение души. Жёсткий, хлёсткий, но под конец — податливый, горячий, внимающий. Голова идёт кругом, когда он обхватывает шею и молча вытягивается в струну, на которой я бы рад при музыкальном таланте сыграть самые слезливые баллады. Совсем не такой, каким его привыкли видеть. Даже самому порой не верится, что это он, когда показывается из-под воды хмурое лицо, изредка становящееся вытянутым, расслабленным, окутанное паутиной серебристых волос. А потом приоткрывает глаза, долго сверлит взглядом, однако успокаивается, стоит моим ладоням коснуться его щёк.        Волка сложно держать в домашних условиях, дикому зверю необходима воля. Раскалённого южного края моей души явно было бы мало: зимним зверям губительна топка. Дозированно. По-врачебному.        Геральт лежит на постели, сонный и расслабленный, под тяжестью головы Лето на своей груди. Сплетясь, как змеи, образовывали странный силуэт — играли тени на стене от догорающей свечи. Пылало всё, до чего смог дотянуться Лето. Кровь как терпкий эль. Разум как замкнутая пучина.

Не уходи. Я замерзну без тебя.