Один шаг

Я скрывался. О да, именно скрывался. Помимо этого я это делал из-за того, кого бояться не должен был. Но и страх свой я скрывал. Старался не попадаться ему на глаза и как можно меньше с ним общаться. Это срабатывало и, секрет мой не был вскрыт. Я его регулярно видел, на собраниях, на бессмысленных встречах, но умелой, веками закалённой ложью, я от него сбегал. Он этого, скорее всего, не замечал, так мне казалось, но мне всегда хотелось провалиться от ужаса при виде выражения его лица, когда на очередное его предложение обговорить дела тет-а-тет я давал отказ с весьма убедительной отговоркой. Поймите меня правильно. Я не трус, хотя причин бояться у меня много. Быть всеми ненавистным занятие не сахарное, но у меня хорошо получалось не выдавать свои разочарования и боль. А боль моя, подобно тени, карабкалась по телу и душе, никогда не исчезая, даже когда я проваливался в глубокий сон. Вам сложно представить какого это, когда всегда больно, всегда мерзко и постоянно страшно. Причем вам никогда не представить какого, когда разрывает на части, когда рядом никого, а душа требует. Одиночество - это как рак мозга, опухоль. Мутация, бесконтрольное деление клеток. Сначала поражаются оболочки, черепные нервы и начинает болеть голова, тошнить по утрам без причины. Потом поражаются клетки, и всё рушится. Опухоль растёт, боль глушит, тошнит уже постоянно, психика в прямом смысле погибает. Теряется зрение, слух. Смертоносные клетки разливаются по человеческому телу, и он умирает перед тем, как его жизнь закончилась, сердце остановилось. Странное чувство - смерть. Особенно странно, когда при этом остаёшься жить. Вроде спокойно, ведь умер же, плаваешь в глухом пространстве, ни о чём не думаешь, никого не видишь. Но при этом так тоскливо, так тяжело. Душа стонет, лёгкие будто сдавлены. Так больно... Но я отвлёкся. Я рассказывал не о боли, хотя она и присутствует, и будет в дальнейшем присутствовать. Прошу меня простить, я плохой рассказчик и вряд ли смогу словами всё передать, но я постараюсь. Итак, я постоянно сбегал от Артура Кёркленда, от Англии. Мало кто пробирался до его души и сердца, но его характер и прошлое знали все. Он не был никогда положительным персонажем и никогда им не будет. В отличии от меня боль сделала его каменным, и больше он её не чувствовал. Жаль лишь, что это выжгло остатки его чувств и жалости. Его характер требовал власти, и во все века он её получал. Если не территориальную, то политическую точно. Он стал маленьким государством, по мне, так скорее островом, но везде чувствовалось его былое величие, которое никуда никогда не исчезало. Его уважали, его послушались, и он умело этим пользовался. И это пугало, ведь когда падал я, всё вокруг рушилось со мной и с каждым веком становилось лишь хуже. При всём, Артур был ещё и хитёр, и хладнокровен к жертвам своих грандиозных планов. А множественные ошибки научили меня не вмешиваться никуда и ни на что не рассчитывать, никому не доверяться, чем и объясняется то, что к Кёркленду я не подходил. Это, по всей видимости, его всё же безумно злило. Не потому что я ему был интересен как личность, просто на меня у него было слишком много планов. И как раз сегодня я отстранил одну его попытку наладить со мной очередное "выгодное в моём нынешнем положении дело от которого я не вправе отказаться, ведь я же люблю своих детей и всё делаю ради их счастья". Не подумайте, я очень люблю своих детей и действительно делаю всё ради их счастья. Я правда стараюсь и всегда старался, но я плох в политике и во всём, что с ней связано. Артур в ней очень хорош, иногда даже слишком. Ну и как же я смогу при таком раскладе выиграть? Никак. Артур хорошо постарался и теперь за его спиной стоит вся планета, а за моей ничего. Поэтому я боюсь с ним чего либо согласовать, ведь однажды я слишком сильно обжёгся на подобном договоре, который, по идее, тоже был подписан лишь потому, что я очень люблю своих детей. Здание, в котором проводились встречи и собрания стран находилось в Брюсселе. Оно, здание, не очень отличалось от остальных исторических построек, исполненных в католическом аркеологическом стиле. Такая же мрачная каменная решетка с острыми башенками, которые так походили на сосульки. Оно не было особо большим или заметным, но для нас, стран, это здание было хорошо знакомо уже несколько десятилетий. Тут находился тот самый округлый стол, за которым мы сидели всегда на одних и тех же местах. Америка на одном конце, я на другом, как две противоположности, два разных полюса. Красноречивое описание такого расположения наших мест придумал Китай, а распределил нас именно Германия, ради безопасности всех. И его можно было понять, ведь зачастую в какой-то момент срывался Альфред и заливался грубым матом и демократической тирадой, а с моей стороны с бешеной скоростью летела очередная красивая ваза и врезалась в стену в миллиметре от белобрысой, туповатой головы. На всякий случай Людвиг сидел всегда рядом со мной, ведь он был один из тех, кто мог хотя бы как-нибудь меня остановить, если вдруг мне взбредёт идея убить Америку. Рядом с Альфредом сидел Англия, который одним словом мог заставить своего брата сесть назад и успокоиться. А ещё в этом здании находилась курилка. Отдельная небольшая комнатка без окон, лишь с одинокой вентиляционной решёткой и двумя длинными, деревянными скамейками вдоль стен по обе стороны двери. Место и вправду мрачноватое, но для меня определённо важнее и зала заседании, и буфета. Привычку курить впихнул мне Голландия триста лет назад, а курить постоянно меня заставили Германия с Пруссией во Вторую Мировую. Привычка никуда не делась, и курить я не перестал, хотя сигареты сейчас покупал качественнее. Почему курилке я уделил подобное внимание, объяснить легко. Дело в том, что когда-то курилка была важна не только мне, но и практически всем странам. Теперь же её посещали только двое. Я и Англия. Это было бы не настолько важно, ну курим и пусть, только есть одно но. Ведь с курилки всё и началось.