Один шаг

Связь между телом и душой сложно поддаётся объяснению, но я, как прирождённый оратор, всё-таки попытаюсь её описать… Во-первых, связь эта не духовная или матерьяльная, она стремиться к равноправию между плотью и духом и не может быть не то не другое. Потом нужно учесть, что она реальна, хоть и невидима, к сожалению. И ещё, что она сильна, одна из самых сильных связей, но при этом ничтожна и уничтожаема. Уничтожить её не представляет особо труда. Надо лишь её растормошить сильным конфликтом между душой и телом. Всё просто. А чтобы было ещё проще понять всю суть связи, то зажмурьтесь и вспомните всем известную трагедию моего глубоко любимого дитя, Шекспира, Ромео и Джульетта. Оба из разных миров, из разной крови создали просто убийственную любовную связь, которую могла разорвать лишь костлявая Смерть, единственная, которой под силу все связи. Также как эти двоя выдуманных героя, связаны и плоть с душою. Они единственные в мире, не считая фантазий, которые могут создать столь сильную связь и единственное оружия, чтобы подчинить человека… или страну, при желании… Я мерзко ухмыльнулся, проговаривая слова в мыслях, стараясь передать их ему. Передо мной, в старинной шкатулки, на чёрной, шёлковой подушечке неподвижно лежало мёртвое сердце. Чужое и безумно красивое, как и его обладатель, но теперь моё. Как же всё-таки было просто. Я не способен на любовь, Иван… лишь на одержимость. Оно было холодным, почти уже фиолетовым как лёд и его глаза, гладкую плоть узорами покрывал иней, который не таял, не смотря на весьма тёплый воздух у меня в кабинете. Я поднёс ладонь к сердцу и тихо прошептал: - Яви мне то, что от меня скрыто… И тут же из иней нарос опасными игроками, а душа чёрным пламенем поднималась к небесам. Её черные языки охватили мою руку, и я тут же услышал голоса отдалённых воспоминаний. Я слышал, как юный ивановский голос кричит, молит отпустить его к сёстрам, как взрослый голос с истерикой стонет «27 миллионов! 27 миллионов душ, Людвиг! Я проклинаю тебя! Проклинаю!» Я слышу, как трещин огонь и как он смеётся словно безумец и рычит Франциск. Его душа страдает. Я не слышу отголоски тёплых воспоминаний. Лишь всё самое мрачное… Я люблю тебя, Ваня… Это проскальзывает быстро и меняется на другое, но голос, сказавший это, словно кинжал пронзает слух. Нидерланды, чёртов Холл. Я борюсь с желанием тут же измельчить сердце на кусочки и сжечь, но вспоминаю, что плоть не виновата, виноваты воспоминания. Чувствую, как во мне закипает ярость, которая даже жжёт в глазах. Грудь словно наполняется красным огнём, и я ревную. Жутко ревную. И тут же осекаюсь, успокаиваю себя. Вскоре Иван будет моим и уже я буду говорить ему, о чем вспоминать и что делать. Такая страна, как Россия, такое существо, как Иван Брагинский, вскоре перестанет быть самостоятельным. Надо лишь чуть подождать. Мне сообщают, что приехал Альфред. Я приказываю его впустить. Он важен для меня сейчас. У него сила, у меня мозг. Всё, как всегда. - Арти! Я пока к тебе добрался истратил всю мою героическую силу! Так что я требую, что…! Его пронзительно голубые глаза уставился на сердце с ужасом. Минуту он молчал, потом его прорвали неуверенный смешок. - Что за чёрт, Англия. У тебя новые кулинарные предпочтения или же это жертва? - Это теперь моя сила. – я погладил гладкую поверхность плоти; - Господство над миром. Альфред заржал словно конь и чуть ли не плача решил подшутить: - Это с чьим сердцем надо ходить чтобы получить весь мир. Что-то не заметил тебя выкапывающим моё. О нет, я знаю! Это сердце проклятого коммуняги! Он тебе его на блюдечке видимо принёс раз ты жив ещё! - Ну да, практически. Может и не на блюдечке, но было весьма легко. Альфред снова завис, а я улыбнулся. Роль Всемогущего мне всегда нравилась, жаль лишь, что на полную она срабатывала лишь с такими тупицами, как Америка. - Подожди, подожди… это что, реально… его? - Сердце Вани. России. - Как!? Он же… Как ты его добыл? - Как добываю всё. Контрактом. - я оскалился, зная, что следующее взбесит моего посетителя: - И хорошим сексом. В глазах Фреда загорелось Адское пламя. Он в миг оказался в сантиметре от моего лица и схватил за воротник. - Я много раз вам говорил, европейцы. Не смейте его тронуть. Он. Мой. Я его победил, не вы. Он мой трофей. - А он об этом знает? Или хотя бы признаёт? - У него нет выбора. Я хмыкнул и направил чёрное, лишь мне видимое пламя в его нависающею над столом грудь. Я смотрел прямо в расширяющиеся глаза Альфреда, и мы оба услышали голос Ивана. Я не твой, Америка. Я никогда не буду твоим. Эти слова скорее всего были сказаны в девяностых, когда Иван лихорадил и был не состоянии даже дать отпор. Я часто навещал его тогда. Мне было это важно. Не хочу знать почему… - Ты уверен? Мне кажется у него весьма пливательское отношение к твоей болезненной одержимости. Америка отчаялся и вернулся к своему первоначальному месту. - Рассказывай, как это у тебя получилось? Как ты заслужил его симпатию? - Это не важно, Альфред. Важно другое. - Ну и что же? - Сначала ответ на один единственный вопрос, дорогой младший брат. Что ты готов сделать ради права на него? Альфред с интересом уставился на меня и медленно проговорил: - Всё, Арти. Оскал во все тридцать два расползся по его лицу, и он в нетерпении начал барабанить ногтями по столу. - Как ты смотришь на то, чтобы разделить наши права на него? Скажем при раскладе 20% и 80%. Двадцать процентов и его земель, и тела твои. Как тебе? - 30% и 70% и я в деле, брат. - Хорошо, лишь из-за родственных связей. - Что надо делать, Артур? Мне хотелось просто в слух громко, зловеще расхохотаться, но я с трудом сдержался. Сейчас не время, пока. - Всё по-старому, проверенному плану, Фред. На тебе сила, на мне мозги… Но и конечно, наш козырь… У обоих глаза устремились на безжизненное сердце.