Судьба сама всё решила

30 Seconds To Mars — End of All Days Единственная комната в маленькой квартире непригодная для жилья. Голые серые стены, на которых когда-то были яркие цветастые обои с красивым незамысловатым узором, но я ободрал их своими же ногтями, когда они слишком сильно начали контрастировать с моей серой жизнью. Большие окна, стёкла которых закрашены густой черной краской, чтобы меня никто не увидел снаружи. Через эти окна было совершенно ничего не разглядеть, но в самом углу окна я содрал краску и, когда солнце освещало землю, пробиваясь своими лучами сквозь плотный слой, я выглядывал в щелку и видел небо и рассвет, а ночью наблюдал за звёздами, что создавали очень красивые и необычные рисунки на бесконечном черном небосводе. Это, пожалуй, единственное развлечение в моей никчёмной жизни. Главное, чтобы отец не увидел, а то мне снова придется принять наказание, как это бывало обычно, когда я его чем-то злил. А это случалось часто. Слишком часто. Я привык. В углу старая кровать со сломанными пружинами, больно впивающимися в спину во время сна и оставляющими синяки на и так сильно искалеченной коже. Именно поэтому я почти все время сплю на полу, укрывшись одной грязной простыней, пропахшей пылью и сыростью. А лежащий на полу ковер служит мне матрасом. I'm tired of the waiting/Я устал ждать For the end of all days/Конца света. The prophets are preaching/Пророки говорят, That the gods are needing praise/Что богов нужно восхвалять. The headlights are coming/Приближающийся свет Showing me the way/Освещает мне путь. The serpents are singing/Змеи поют A song that's meant to say/Песню, которая призвана сказать Я не знаю, в чём заключается смысл моей жизни, но продолжаю хотеть жить. Продолжаю мечтать однажды выйти на улицу и убежать туда, где никто не сможет меня тронуть, осудить за что-то, отругать или ударить. Куда-нибудь, где будет ощущаться полная свобода; куда-нибудь, где я не буду чувствовать себя как в тюрьме. Смотря на дождь, мечтаю подставить лицо под крупные капли, смыть с себя всё плохое и просто убежать. Далеко-далеко, где можно будет остаться навсегда, где меня никто уже не найдет. А будут ли вообще искать? Дверь в мою комнату заперта с другой стороны. Сколько ни стучал, ни пытался открыть, все бесполезно. Я не выходил из своей комнаты с тех пор, как мне исполнилось десять лет. Каждый день, когда в комнату входит отец, я уже знаю, что сейчас получу порцию сильных ударов, но я не жалуюсь. Я не знаю, что сделал не так. Наверно, я это заслужил. Каждую пятницу моя мама приносит в мою комнату ведро с холодной мутной водой, с плавающей в ней мочалкой. Таким образом меня заставляют мыться перед приходом Адама, который живёт этажом выше. Каждую пятницу он приходит ко мне, как оказалось, платя деньги моим родителям. Я узнал это случайно, однажды услышав их разговор в коридоре. Приходы Адама выбивают из меня остатки веры, ведь он, закрывая дверь, раздевается сам, а потом раздевает меня. И каждый раз одно и то же. По одной и той же схеме. Я не сопротивляюсь, зная, что иначе будет только хуже. Затем он говорит мне повернуться спиной к нему и нагнуться. Я так и делаю. Я не знаю, что чувствую в этот момент. В первый раз это был страх, но теперь я ощущаю лишь пустоту внутри. Будто во мне образовалась огромная чёрная дыра, высасывающая из меня все эмоции. После резкой боли из-за проникновения я ничего не чувствую. В первые разы боль ощущалась гораздо ярче, но теперь я к ней уже привык. Я просто стою, согнувшись над кроватью и опираясь на локти, а он делает со мной всё, что захочет. Его движения обычно резкие и слишком быстрые, но иногда он бывает даже нежным, но только если сочтёт моё поведение хорошим. На ближайшие полчаса я его собственность, игрушка, с которой он играет как душа пожелает, владеет мной, а я... Подчиняюсь, прикусываю губу до крови от неприятных ощущений, цепляюсь пальцами за железные бортики кровати, пытаюсь не плакать. Я даже не знаю, зачем он это делает. Адам лишь говорит: «Потому что ты — шлюха, вы любите такое». Но я не понимаю, что это значит, просто не понимаю, ведь мне никто не объяснял. Все мои знания состоят из того, что выкрикивает мать в порыве гнева, снова приходя пьяной в стельку домой, или того, что скажет отец, но обычно это обзывательства. Адам уходит довольным, а я чувствую себя подавленным и разбитым, словно он выкачал из меня всю жизнь. Внизу живота всё горит и неприятно тянет. Иногда даже выделяется какая-то белая жидкость, но я не знаю, что это. Я хотел узнать у родителей, но они только изгибали губы в кривой ухмылке, смеясь над моими попытками произнести хоть слово, а потом зло говорили, что я шлюха. Снова это слово. Очередное, а в этом я уверен, оскорбление. А затем дверь запирается. Не знаю, на сколько в этот раз. All we need is faith/Всё, что нам нужно, это вера, All we need is faith/Всё, что нам нужно, это вера. Faith is all we need/Вера — всё, что нам нужно. Мне шестнадцать лет, но я почти не умею писать, читать, не умею общаться с людьми. Моя жизнь не всегда была такой. Когда я был маленьким, моя жизнь очень сильно отличалась от той, что я имею сейчас. И пусть сам я смутно все помню, зато родители показывали мне фотографии с тех времен. Я там такой счастливый. И не только я, но и мои родители. Мы были обыкновенной семьей. Они раньше заботились обо мне и воспитывали меня. Мама с папой учили меня цифрам и буквам, разговаривали со мной, читали мне сказки, иногда даже пели мне, что нравилось мне больше всего. У меня было всё, что нужно ребёнку, чтобы быть счастливым. Были и игрушки, и книжки, и мультики. Всё начало меняться, когда они захотели, чтобы я начал говорить, сказал свое первое слово, но я молчал. Сам не знаю почему, но я молчал. Я не думал, что это станет проблемой. Когда мне исполнилось три года, родители забили тревогу и посетили врача, который сказал, что я не немой и мне просто нужен повод, чтобы начать говорить. Сказал, что некоторые дети начинают говорить гораздо позже, но это не значит, что со мной что-то не так. Я начал ходить в садик. Там было много детей. Все они были разные и мне нравилось наблюдать за тем, как девочки играют с куклами, а мальчики устраивают гонки с машинками. Все со мной разговаривали, но я молчал и не отвечал. Я не знал, что им сказать. Я не хотел говорить. Я хотел продолжать просто наблюдать за ними. По началу дети не обращали на это внимание и все-равно пытались поиграть со мной, но в итоге им надоело пытаться, и они перестали меня трогать. Я просто сидел в уголке и наблюдал со стороны за всеми. Вскоре родители перестали видеть смысл платить за садик, в котором я ошивался, ничего не делая, и они перестали меня туда водить. Когда мне исполнилось пять, родители начали пить. Сначала они выпивали дома по одной банке пива или по бутылке джина, но потом ситуация начала усугубляться. Все радости жизни, что у меня были постепенно исчезали. Я не пошёл в школу, так как у них не было денег, чтобы оплатить мне учёбу, да и знаний у меня практически никаких не было. Я и сейчас знаю только пару букв да цифр, так как и с учителями в садике я не особо шел на контакт. Все мои игрушки были распроданы, чтобы купить больше алкоголя. Я просто целый день проводил во дворе, копая песок старой лопаткой — единственной игрушкой, которая у меня осталась. Никто не хотел со мной играть, ведь я всё время молчал. Детям было просто неинтересно. Я не мог заставить себя говорить. Сколько ни пытался. Я просто слушал всё, что говорили другие и молчал, впитывая слова, информацию, словно губка. А вдруг пригодятся в будущем? Я все еще в него верю. В доме начались настоящие проблемы, когда мне было семь. Обоих родителей уволили с работы из-за вечно нетрезвого состояния. Денег стало катастрофически не хватать. Вскоре в доме начал пустеть холодильник, полки с крупами и приправами тоже постепенно опустели. Еды становилось всё меньше и меньше. Иногда я ничего не ел целыми днями, даже не появляясь дома и проводя все время во дворе. Я не жаловался, ведь видел, что родителям тяжело, что они пытаются найти работу. Когда мне было десять, родители начали на мне срываться. Приходили пьяными с улицы, постоянно на меня кричали. Они орали мне, что я неправильный, что я не должен был родиться, что я ничтожество. Спустя полгода они начали регулярно меня избивать. Сначала это было не серьёзно, просто случайные толчки, но вскоре я начал получать сильные и намеренные удары. На моём теле с каждым днем появлялось всё больше синяков, порезов, ран. Я плакал и единственный звук, что я издавал — это крик. Всё стало ещё хуже, когда я в очередной раз играл с соседскими мальчиками в гостевой. К нам не часто заходили другие дети, поэтому возможности упускать не хотелось. Я старался заинтересовать их игрой в машинки, которые они любезно притащили со своих домов. Отец наблюдал за мной. Я не знаю, что случилось, но когда все ушли, он начал кричать на меня, и появились новые оскорбления. Он говорил, что я педик, голубой, гомосек, а я даже не знал значения этих слов, поэтому не обижался и, когда он прекращал орать, уходил в свою комнату. Я до сих пор не знаю, что значат те слова, но это не то, что меня действительно волнует теперь. С тех пор они стали запирать меня в комнате. Поначалу они приносили мне еду достаточно часто, но потом я голодал по два, а то и больше дней. Побои не прекращались, но зато появился ещё и Адам. Родители получали деньги на выпивку, а я очередные страдания. Он меня трогал и заставлял трогать его тоже. Мне было противно, я чувствовал себя отвратительно, но у меня не было выхода. Один раз я отказался. Он избил меня похлеще родителей, кидая головой об стену и вставая ногами на лицо, когда я беспомощно упал на грязный пол. Больше я ему не отказывал. Смирился. The desert is calling/Пустыня зовет. The emptiness of space/Пустота космоса. The hunger of a lion/Львиный голод Is written on your face/На твоем лице. A maniac's new love song/У маньяка новая песня о любви, Destruction is his game/Разрушение для него — игра. I need a new direction/Мне нужно понять, куда двигаться дальше, Cause I have lost my wаy/Потому что я сбился с пути. Вот уже как шесть лет я питаюсь от силы один раз в неделю, принимаю ежедневные побои от родителей, а каждую пятницу удовлетворяю Адама, чувствуя себя действительно ничтожным. Зато Адам был очень красивым. Как-то я даже начал себя с ним сравнивать. Он был высоким блондином с хорошей спортивной фигурой, а я был очень худым, с выпирающими рёбрами, с постоянно грязными волосами и уродующими моё тело ранами. Я сделал вывод, что выпускать меня на улицу, как раньше, родителям стыдно. Люди могут просто испугаться. И если даже раньше все обходили меня стороной, то теперь уж точно не будут гореть желанием общаться со мной. Может, я действительно какой-то не такой? Неправильный, как говорил отец. Может, родители стыдятся меня, поэтому и заперли здесь? A lifetime of consumption/Целая жизнь потребления. They've all become the samе/Все стали одинаковыми, I punish them for pleasure/Я наказываю их ради удовольствия, And pleasure some with pain/А некоторых мне больно удовлетворять. I punish you with pleasure/Я наказываю тебя с наслаждением, And pleasure you with pain/И мне больно доставлять тебе удовольствие. I punish you with pleasure/Я наказываю тебя с наслаждением, And pleasure you with pain/И мне больно доставлять тебе удовольствие. Спустя ещё какое-то время я совсем потерял надежду на счастливую жизнь. Я принял ту, которая у меня есть. И, видимо, я должен благодарить судьбу за неё, ведь она у меня всё же была. Я жил. Хоть и несчастливо, но жил. Кто-то и этого не имел. Я часто повторял про себя: "Все еще может измениться. Ты еще сможешь однажды погулять по парку и вспоминать обо всем, как о страшном сне. Курт, борись!". Но я не мог ничего поделать с желанием умереть. В один день я решил, что слишком слаб, чтобы справиться с такой жизнью, и что смерть решила бы все мои проблемы. Я пытался наложить на себя руки, но меня спасли. Не знаю зачем, но, видимо, я должен жить, раз мне не позволили уйти в лучший мир. Я просто терплю все наказания и унижения в свою сторону. Я просто существую. Я давно уже перестал чувствовать что-либо. Я перестал верить, что моя жизнь сможет измениться. Я принял тот факт, что однажды мне перестанут приносить еду, и я умру тут от голода. Так будет лучше. Не знаю как для других, но для меня точно. All we need is faith/Всё, что нам нужно, это вера, All we need is faith/Всё, что нам нужно, это вера. Faith is all we need/Вера — всё, что нам нужно. Я так думал, но тогда я ещё просто не знал, что в то время как я кричал от боли, получая очередную порцию синяков от отца, в соседней квартире добрый сосед звонил в службу социальной опеки, говоря им про свои подозрения о насилии в нашей семье и призывая их приехать. Может вера еще вернётся ко мне?